Гаргантюа и Пантагрюэль (часть 2)

перевод Н.А. Заболоцкого

Часть вторая

Повесть об удивительной жизни доброго Пантагрюэля, сына Гаргантюа

Глава 1. О детстве великого Пантагрюэля

Теперь я расскажу вам историю славного Пантагрюэля, сына Гаргантюа. Мать Пантагрюэля, великанша Бадебек, умерла, когда мальчик только что появился на свет. Бедняга Гаргантюа не знал, что ему делать: плакать или смеяться.
— Что же мне делать? — говорил в отчаянии Гаргантюа. — Плакать? Да, но почему? Потому что скончалась моя добрая жена, и я больше никогда ее не увижу. Ах, Бадебек, душа моя, голубка, крошка моя (эта крошка была ростом в две сажени с лишним), душка моя, милашка моя, туфелька моя, что же мне теперь делать? Ах, бедный Пантагрюэль, ты лишился своей мамы, мой дорогой сынок!
И, говоря это, Гаргантюа ревел, как корова. И вдруг он начинал смеяться, как теленок, вспомнив про Пантагрюэля.
— Ох, сынок мой, — говорил он, — птенчик мой, котеночек мой! Как я благодарен судьбе за то, что она послала мне такого красивого, такого веселого, такого милого сына. О-хо-хо-хо! Бросим грусть! Будем пить! Принесите нам лучшего вина, вымойте стаканы, накройте стол, прогоните собак, растопите камин, заприте дверь, разливайте похлебку! Да позовите нищих, дайте им денег. Плащ я сниму, буду пировать в одной куртке. Ну, живее вина!
А Пантагрюэль между тем лежал в своей колыбели и ждал, когда его накормят молоком. Каждое утро он высасывал молоко из 4600 коров: ведь, кормилицы у него не было, а молока требовалось пропасть. Как-то раз служанки запоздали, и вот Пантагрюэль разбросал пеленки, схватил корову за ноги и так впился в ее вымя, что корова заревела, точно ее волки терзали. На шум сбежались люди и кое-как отняли корову у Пантагрюэля.
После такого случая Гаргантюа приказал привязывать сына к колыбели толстыми канатами. Но однажды большой медведь, которого Гаргантюа держал на при вязи в своем доме, сорвался с цепи и, подбежав к мальчугану, стал облизывать ему личико. Дело в том, что перед этим няньки кормили Пантагрюэля кашицей и забыли вытереть ему рот. Вот эта каша и соблазнила медведя.
И что, вы думаете, сделал Пантагрюэль? Он понатужился, разорвал канаты, схватил господина медведя и разорвал его в клочки как цыпленка. Мало того, он тут же съел медвежье мясо, пока оно еще не остыло.
Видя в сыне такую силу, Гаргантюа стал опасаться чтобы он не зашиб как-нибудь самого себя. И вот Пантагрюэля приковали к кровати четырьмя толстыми железными цепями. Одна из этих цепей и сейчас еще находится в Ля-Рошели. Она там висит в гавани, между двумя большими башнями. Вторая цепь сейчас в Лионе, третья в Анжере, а четвертую, говорят, утащили черти, чтобы связать ею Сатану. Дело в том, что у Сатаны в то время болел живот, и черти опасались, что им от этого не поздоровится. Итак, Пантагрюэля привязали цепями, и с тех пор он спокойно лежал в своей колыбели.
Но вот однажды, когда Гаргантюа справлял роскошный пир по случаю какого-то праздника, мамки так захлопотались, что совсем забыли про бедняжку Пантагрюэля. Что же он сделал? Вот послушайте-ка, добрые люди. Пантагрюэль сначала попробовал разорвать цепи руками. Это ему не удалось: цепи были очень крепкие.
Тогда он стал колотить изо всей силы ногами, так что проломил край своей колыбели, хотя она была толщиной не меньше как в полтора аршина. Пантагрюэль высунул ноги наружу, ухитрился достать до пола, приподнялся и встал на ноги. Колыбель поднялась вместе с ним и очутилась у него за плечами. Если бы вы увидали Пантагрюэля в таком виде, вам показалось бы, что это огромный морской корабль встал на дыбы и зашагал по комнате.
А Пантагрюэль спокойно спустился с лестницы и смело вошел в залу, где пировали гости. Вот где смеху то было! Руки у Пантагрюэля были связаны, поэтому он нагнулся над столом и стал хватать кушанья зубами.
Тут Гаргантюа не вытерпел и приказал освободить Пантагрюэля. С Пантагрюэля сняли цепи, и вот наш молодец, почуяв свободу, разломал свою ненавистную колыбель на 1500 маленьких кусочков. После этого он преспокойно уселся за стол и плотно поужинал.

Глава 2. О том, как Пантагрюэль встретил Панурга, которого полюбил на всю жизнь

Пантагрюэль рос не по дням, а по часам. Скоро его отдали в школу. Там он научил школяров стрелять из лука и придумал много других развлечений. Однажды он отломил от скалы огромную каменную плиту, принес ее в поле и укрепил там на каменных тумбах. По праздникам школяры отправлялись за город, взбирались на плиту, играли на ней в мяч, выпивали, закусывали и вырезали на камне свои имена. Эта плита до сих пор лежит возле Пуатье и называется Приподнятый Камень.
Когда школа была окончена, Пантагрюэль поехал набираться ума-разума по другим городам. В Тулузе он научился танцовать и ловко драться на шпагах. Тамошние студенты — великие знатоки этого дела. Но долго в Тулузе он не пробыл. Однажды он увидал, как там поджаривали на костре, какого-то профессора, который не поладил с монахами.
— Спаси меня бог от такой смерти, — сказал Пантагрюэль, — я не копченая селедка и вовсе не хочу, чтобы меня поджаривали.
И на другой же день он уехал из Тулузы.
В Монпелье он задумал было учиться на медицинском факультете, но заметил, что там от всех докторов пахнет клистиром. Тогда он решил сделаться судьей, но судей там оказалось только четверо, да и то трое были вшивые, а четвертый плешивый.
В Анжере его тоже постигла неудача. Там началась чума, и Пантагрюэлю пришлось спешно выехать из города.

После этого Пантагрюэль долго учился в Бурже, и наконец приехал в Париж. В Париже он проучился несколько лет и с таким успехом, что стал знаменитым ученым.
И вот, однажды, гуляя за городом со своими друзьями, Пантагрюэль встретил человека, приятного
на вид, но всего израненного и в такой оборванной одежде, что казалось — его только что оттрепали собаки.
Завидев его издали, Пантагрюэль сказал друзьям:
— Видите ли вы этого человека? Держу пари, что юн не бродяга и не нищий, хотя и кажется нищим с первого взгляда.
И как только незнакомец поравнялся с ними, Пантагрюэль сказал ему:
— Друг мой, прошу вас, остановитесь и ответьте мне на то, о чем я вас спрошу. Вы не раскаетесь
в этом, потому что мне очень хочется помочь вам в вашей беде. Прежде всего скажите мне: кто вы такой? отуда вы? куда идете ? что ищете? и как ваше имя?
— Юнкер, готт геб эйх глюк унд хейль, — отвечал незнакомец по-немецки.
— Друг мой, — сказал Пантагрюэль, — я не понимаю этой тарабарщины. Говорите, пожалуйста, на другом языке.
— Альбарильдим готфано дешмин брин алабо дордио фальброт рингвам альбарас, — отвечал незнакомец.
— Вы понимаете что-нибудь? — спросил Пантагрюэль у своих друзей.
— Думаю, что это дикарский язык, — сказал гувернер Пантагрюэля Эпитемон, — в нем сам чорт ногу сломит.

— Любезный кум, — сказал Пантагрюэль незнакомцу, — может быть, эти стены вас и поймут, но мы вас совсем не понимаем.
На это незнакомец сказал:
— Лорд, гефт толб бэ суа виртус бе интеллидженс.
— Друг мой, — спросил незнакомца Эпитемон, — как вы это говорите: по-человечески или по-обезьяньи?
— Иона андиэ, гуаса, гоуси этан, бехорда эрремедио, — отвечал незнакомец.
— Ну, — сказал Пантагрюэль, — с вами не сговоришься. Неужели вы не понимаете по-французски?
— Вот тебе раз! — воскликнул незнакомец. — Как же мне не знать по-французски, когда это и есть мой родной язык! Слава богу, я родился и вырос во Франции.
— В таком случае, — сказал Пантагрюэль, — скажите нам, как вас зовут и куда вы идете. Честное
слово, вы так мне полюбились, что, кажется, мы больше не расстанемся с вами, если только вы этого захотите.
— Сударь, — сказал незнакомец, — меня зовут Панург. Сейчас я иду из Турции. Турки долгое время держали меня в плену. Если вы хотите взять меня с собой, я охотно пойду вместе с вами, куда вам угодно, и расскажу вам на досуге о моих несчастных приключениях. А сейчас мне необходимо поесть: зубы у меня щелкают, брюхо пустое, горло пересохло, аппетит волчий. Если вы хотите испытать меня на деле, прикажите сначала накормить меня как следует.
Пантагрюэль приказал отвести Панурга домой и дать ему все, что осталось от обеда.
Приказание было исполнено. Панург наелся доотвала и улегся спать вместе с курами. На другой день он проснулся только к обеду и в три прыжка, прямо с кровати, снова очутился за столом.

Глава 3. О том, как Панург бежал из турецкого плена

За обедом Панург пил и ел без устали, потому что был худ, как драная кошка.
— Эге, куманек, — сказал ему кто-то, — ты не дурак выпить, как я погляжу.
— А ты думал, чорт побери, — сказал Панург, — что я буду пить, как зяблик, а корм принимать только тогда, когда меня похлопают по хвостику? Нет, кум, я не из таковских. Чем больше я пью, тем больше мне хочется пить. Такая уж у меня натура.
Гости засмеялись.
— Любезный Панург, — сказал Пантагрюэль, — расскажите нам, как вам удалось вырваться из турецкого плена.
— Извольте, сударь, — сказал Панург, — я расскажу вам всю правду, и побей меня бог, если я совру хоть словечко. Эти разбойники-турки решили приготовить из меня жаркое. Они нашпиговали меня салом, чтобы я был пожирнее, посадили на вертел и стали поджаривать на огоньке. Я уже совсем было приготовился распрощаться с жизнью, как вдруг заметил, что
мой повар задремал. Тогда я зубами выхватил из камина головешку и бросил ее на колени своему мучителю. Другую головешку я сунул в соломенный тюфяк.
Солома вспыхнула и подожгла постель. От постели загорелся пол, и вся комната наполнилась дымом. Но лучше всего было то, что мой мучитель с обожженными коленками вскочил со стула, подбежал к окошку и закричал во весь голос:
«— Даль барот! Даль барот!

«По-нашему это значит: «Пожар! Пожар!»
«После этого повар перерезал мои веревки и кинулся вон. Но тут его настиг паша, хозяин дома. Паша выдернул из меня вертел и убил им наповал моего мучителя.
«Когда вертел из меня выдернули, я упал и ушибся, хотя и не очень сильно. Дело в том, что сало, которым я был нашпигован, сделало меня, толстым и смягчило удар.
«Но едва лишь я вскочил на ноги, как попал в новую беду. Мой паша, видя, что его дом гибнет в пламени, взмолился всем чертям и стал звать на помощь самого дьявола. Тут я испугался не на шутку. Явись дьявол — и моя песенка была бы спета. Ведь, я был наполовину изжарен и притом до горла нашпигован чудесным салом. А черти, как известно, до сала большие охотники!
«К счастью, дьявол не явился. Паша в отчании решил покончить с собой и проткнуть свое сердце моим вертелом. Паша приставил его к груди, но вертел был тупой и никак не хотел продырявить моего хозяина. Паша давил изо всей силы, но все было бесполезно.
Тогда я подошел к нему и сказал:
« — Господин басурман, вы только напрасно теряете время. Этим вертелом проткнуться невозможно. Хотите, я убью вас в одну минуту и притом так, что вы даже ничего не почувствуете? Поверьте, что я уже многих так прикончил, и они чувствовали себя превосходно.
«— Друг мой, — сказал паша, — пожалуйста, убей меня, но только побыстрее. В награду ты можешь взять мои великолепные штаны. В них ты найдешь шестьсот золотых и несколько превосходных брильянтов».
— Где же они теперь, эти брильянты? — спросил у Панурга Эпитемон.

— Увы, — вздохнул Панург, — теперь они, должно быть, очень далеко. Одним словом, там, где прошлогодний снег. Понимаете вы меня?
— Прошу вас, кончайте, пожалуйста, — сказал Пантагрюэль. — Как же вы укокошили своего пашу?
— Честное слово, — сказал Панург, — я ни словечка не привираю. Я связал ему -руки, посадил на вертел и оставил поджариваться на огоньке, точно копченую селедку. После этого я взял его кошелек и небольшой дротик, висевший на стене, и бросился вон из дома. Ах, как болело мое поджаренное плечо, если бы вы знали!
«Улица была полна народу. Все бежали на пожар с бочками, с ведрами, с кастрюлями, полными воды.
Увидав меня полузажаренным, турки сжалились надо мной и вылили на меня всю свою воду. Это было очень приятно. Вода освежила меня. Вообще, простые турки — народ славный. Они дали мне поесть и никакого зла мне не причинили. Только один скверный турчонок стал было таскать из меня сало, которым я был нашпигован. Но я так шлепнул этого негодяя по руке, что он живо от меня откатился.
«Пока турки возились со мной, огонь перебросился на соседние дома. Уже целый квартал был объят пламенем. Увидав, что дело плохо, турки побежали всяк к своему дому, а я направился к воротам. Но едва я вышел в поле, как из города выскочило шестьсот, да нет — тысяча триста одиннадцать, если не больше, собак, и больших и маленьких. Почуяв запах моего поджаренного мяса, собаки бросились прямо на меня и, конечно, растерзали бы меня в клочки, если бы не моя
смекалка. Тут я вспомнил о своем сале и стал бросать его в самую середину собачьей своры. Собаки кинулись на сало и оставили меня в покое. Я, конечно, тоже их оставил. Так я вырвался на свободу, веселый и радостный. Да здравствует жаркое на вертеле!»

Глава 4. О нравах и привычках Панурга

Панург был среднего роста, не слишком высок, но слишком низок. Нос у него был орлиный, загнутый, словно ручка от бритвы. Лет ему отроду было тридцать пять, и, несмотря на это, Панург был самый большой озорник и гуляка б целом Париже. Постоянно на уме у него были какие-нибудь проказы. Особенно любил он посмеяться над стражниками и караульными. Бывало соберет он вечером несколько парней, угостит их вином и поведет с собой на перекресток. Придут и ждут, пока не появится патруль. Панург знал заранее, когда появятся стражники. Как он это делал? Очень просто. Положит на мостовую шпагу, приложит к ней ухо и слушает. Если шпага зазвенит — это верный знак, что обход близко. Тогда парни хватают тяжелую тележку, раскачивают ее изо всей мочи и пускают вниз по улице, прямо на стражников. Те валятся, словно свиньи, прямо в грязь, а нашим озорникам только того и надо. Сделали дело — и наутек. Ищи-свищи!
А бывало еще и так. Достанет Панург пороху и насыплет его на дорогу, где должны проходить стражники. Едва стражники подойдут, Панург подожжет порох. Караул в ужасе кинется прочь, а огонь бежит следом за ним, извивается, жжет, хватает за ноги.
А Панургу и горя мало!
Также не любил Панург ученых богословов. Этим он и вовсе проходу не давал. То навозу накидает на шляпу, то лисий хвост к рясе привяжет…
В его кафтане было двадцать шесть карманов и кармашков, набитых всякой всячиной. В одном кармане у него лежал пузырек со свинцовой водой и острый ножичек, чтобы срезать чужие кошельки. В другом — головки репейника, чтобы кидать ими в прохожих. В третьем — трут, огниво, зажигательные стекла. Бывало в церкви заметит какого-нибудь усердного богомольца и незаметно наведет на него огонек своим стеклышком. Тот про всякую молитву позабудет, мечется по церкви, а Панург спрячет стекло и стоит как ни в чем не бывало.
Однажды Панург показался мне более молчаливым, чем обыкновенно.
Подозревая, что у него нет денег, я спросил его:
— Панург, вы, я вижу, больны. У вас, вероятно, карманная чахотка? Не хотите ли — вот у меня шесть с половиной су, которые как раз не знают, куда им деваться.

— Что деньги! — сказал Панург. —Этого добра у меня скоро будет сколько угодно. Разве вы не знаете, что у меня есть волшебный камешек, который притягивает к себе деньги, словно магнит железо? А вот не хотите ли вы купить индульгенцию?
— Ей-богу, — сказал я, — что-то я не думаю замаливать свои грехи. Впрочем, если она будет стоить не дороже одного денье, то, пожалуй, пойдемте.
— В таком случае дайте мне взаймы один денье, и я готов, — сказал Панург.
Мы отправились к церкви святого Гервасия, и я купил себе самую дешевую индульгенцию у первого же монаха. Что же касается Панурга, то он покупал себе индульгенции у всех монахов, и скоро у него оказалась целая куча этого добра.
Потом мы отправились к собору Богоматери, затем в церковь святого Иоанна, потом в церковь святого Антония и во все остальные, где только продавались индульгенции. Я больше ничего не покупал, но Панург прикладывался ко всем мощам и покупал одну индульгенцию за другой.
На обратном пути Панург затащил меня в кабачок и показал мне штук двенадцать кошельков, туго набитых деньгами.
— Господи Иисусе, — удивился я, — откуда у вас, Панург, такое богатство?
— Это богатство, — сказал Панург, — перешло ко мне от господ монахов. Я же говорил вам, что у меня скоро будет куча денег. Заметили вы, что на каждое церковное блюдо я клал по одному денье?

— Нет, не заметил, — сказал я.
— В том-то и дело, — засмеялся Панург. — Я так ловко это проделываю, что продавцу индульгенции кажется, будто я положил крупную монету. Поэтому я другой рукой спокойно беру сдачу — одну, две, три дюжины денье, сколько мне вздумается. И так во всех церквах.
— Но, дорогой Панург, — сказал я, — выходит, вы попросту воришка?
— Как сказать! — засмеялся Панург. — Может быть, вы думаете, что монахи наживают эти денежки честным трудом. Как бы не так! А кроме того, — добавил Панург, — у меня, видите ли, свои счеты с монахами. Вам, вероятно, не известно, что в свое время я вылечил папу Сикста от злокачественной опухоли. Эта опухоль мучила папу всю жизнь, и он чуть было не сделался от нее хромым. В награду за лечение папа пожаловал мне полторы тысячи франков ежегодной пенсии из своей
церковной казны. Вот эту пенсию я и выплачиваю теперь себе своими собственными руками. Хотите — верьте, хотите — не верьте, но эти денежки мне очень пригодятся!

Глава 5. О том, как один англичанин вызвал Пантагрюэля на диспут

В один прекрасный день Пантагрюэль захотел проверить свои знания. И вот он приказал вывесить на всех перекрестках свои тезисы по самым спорным научным вопросам. Этим самым Пантагрюэль вызывал на диспут всех городских ученых и мудрецов.
Первый диспут состоялся на улице Дю Ферр. Пантагрюэль выступал против всех деканов, магистров и ораторов. И всех их переспорил.
Второй диспут устроили в Сорбонне против богословов. Этот диспут длился шесть недель, и на нем
присутствовали придворные короля, начальники всех канцелярий, советники, счетоводы, секретари, а также старшины города, врачи и священники. И заметьте, что большинство из них были искусные спорщики и грамотеи. Но, несмотря на все их придирки и крючки, Пантагрюэль всех их переспорил и доказал, что они перед ним просто олухи царя небесного.

После этого весь город заговорил об удивительной учености Пантагрюэля. Даже прачки, кухарки, судомойки — и те показывали на него пальцами и шопотом говорили друг другу:
— Смотрите, это он!
В эти самые дни один ученый муж, по имени Тоумаст, до которого дошла громкая слава о несравненной учености Пантагрюэля, приехал из Англии повидаться с ним и проверить, так ли уж учен Пантагрюэль, как говорит о том молва. При виде Пантагрюэля Тоумаст был поражен его необычайным ростом. Но вскоре Тоумаст оправился и произнес следующую речь:

— Сударь, весть о вашей необычайной мудрости достигла берегов Англии, и с тех пор ни один английский мудрец не может спать спокойно. Все стремятся увидать вас — новое светило науки; все хотят поучиться вашей несравненной мудрости. Вот и я, прослышав о ваших удивительных познаниях, покинул родину и приехал сюда, чтобы побеседовать с вами о некоторых запутанных вопросах. Если вы их разрешите, то и сам я и все мое потомство отныне будем вашими верными рабами. Одним словом, — продолжал Тоумаст, — я вызываю вас на великий диспут, где должны
присутствовать все ученые этого города. И вот каким способом хочу я вести этот диспут. Отвечая один другому, мы не будем произносить длинных речей, как это делают здешние умники. Точно так же мы не будем заниматься декламацией и употреблять в споре разные цифры. Мы не будем говорить ни одного слова. Ведь вопросы, которые мы будем обсуяедатъ, так затруднительны, что их все равно не выразить никакими словами. Мы будем с вами объясняться знаками. Это самый лучший способ для нашего диспута. Итак, если угодно будет вашему великолепию, то мы сойдемся
завтра в большом Наваррском зале вв в семь часов утра.
— Сударь, — отвечал Пантагрюэль, — я с большой охотой исполню вашу просьбу, насколько это будет в моих слабых силах. И хотя мне следует скорее учиться у вас, чем вам у меня, но раз уж вы с этим не согласны, то мы сообща обсудим дело и разрешим наши сомнения. И я от души рад объясняться с вами знаками, а не словами. По крайней мере нас никто другой не поймет и не будет нам мешать глупыми рукоплесканиями. Итак, завтра я явлюсь на диспут. Только об одном прошу вас: не спорить и не шуметь понапрасну. Мы ведь не ищем одобрения людей; мы
добиваемся истины для самих себя.
— Сударь, — сказал Тоумаст, — благодарю вас за ваше милостивое согласие. Прощайте!
— Прощайте и вы! — сказал Пантагрюэль.
Вы, читающие эту правдивую историю, не можете себе представить, в каком волнении Пантагрюэль и Тоумаст провели эту ночь. По крайней мере Тоумаст признавался швейцару гостиницы, где он остановился, что его трясло словно в лихорадке.
— Мне кажется, — говорил Тоумаст, — что Пантагрюэль держит меня за горло. Дайте мне, пожалуйста, холодной воды, чтобы немного освежиться.
Что касается Пантагрюэля, то он всю ночь просидел над книгами, так что Панург в конце концов сказал ему:
— Сударь, бросьте вы ваши книги и идите спать. Ей-богу, вы только схватите горячку с вашими занятиями. Выпейте-ка вина да ложитесь себе на здоровье. Будьте спокойны: завтра я сам буду спорить с этим умником и отлично проведу его за нос.
— Что вы, Панург, друг мой! — сказал Пантагрюэль. — Ведь Тоумаст — человек ученый. Как же вы
его переспорите?
— Это уж мое дело, — сказал Панург. — Будьте уверены, что я справлюсь с этим хвастунишкой и оставлю его в дураках при всем честном народе.

Всю ночь Панург играл с пажами в карты, так что проиграл все застежки со своих штанов. А когда настало утро, он разбудил Пантагрюэля, и они вдвоем отправились на диспут в Наваррский зал.

Глава 6. О том, как Панург посрамил ученого англичанина

На диспут собрался весь Париж.
— На этот раз, — говорили парижане, — Пантагрюэлю тоже достанется. Это еще ничего не значит, что до сих пор он выходил победителем. Тоумаст — парень не промах. Он сумеет постоять за себя. Посмотрим, кто победит.
Как только Пантагрюэль с Панургом вошли в зал, все эти писаки, магистры и школьники по своей привычке принялись громко хлопать в ладоши.
— Тише, чорт вас возьми! — закричал Пантагрюэль громовым голосом. — Если будете шуметь, я снесу вам ваши дурацкие головы.
При этих словах все разинули рты от удивления. И даже кашлянуть никто больше не посмел.
Тогда Панург выступил вперед и сказал англичанину:
— Милостивый государь! Ради чего вы сюда пришли — спорить с нами или поучиться настоящей мудрости у господина моего Пантагрюэля?
— Милостивый государь, — отвечай Тоумаст. — Я не хочу ни с кем препираться попустому. Я желаю получить ответ на разные сомнительные вопросы.
— В таком случае, — сказал Панург, — я, скромный ученик моего учителя, господина Пантагрюэля, берусь разрешить все ваши сомнения. Пусть господин Пантагрюэль будет у нас председателем, пока мы занимаемся делом. Согласны ли вы с этим?
— Вполне, — ответил Тоумаст. — Давайте же начинать.
И вот, в полном молчании, англичанин поднял руки в воздух и сложил пальцы щепотью. Потом он разжал пальцы, громко хлопнул в ладоши и протянул руки вперед, как бы умоляя о чем-то Панурга.
В ответ на это Панург засунул в нос большой палец, а остальными пальцами помахал в воздухе.

— А если вы… — сказал англичанин.
— Виноват, — прервал, его Панург, — помалкивайте, сударь.
Тогда англичанин сделал такой знак: он сжал пальцы в кулак, поднял левую руку и затем большой
палец правой руки приставил к мизинцу левой.
Панург не удивился. Он вытащил из кармана кусок бычьего ребра и две маленькие деревяжки. Деревяжки он зажал в пальцах и стал ими прищелкивать, весело поглядывая на англичанина.
Парижане подумали, что Панург передразнивает бретонских прокаженных, которые также гремят своими погремушками. Может быть, Панург намекал на то, что англичанин — прокаженный?
Однако англичанин нисколько не испугался этого. Он, сжав кулаки, поднес их к самому лицу Панурга и постукал ими друг о дружку.
Панург, ни слова не говоря, смастерил из пальцев нечто вроде фиги и показал эту фигурку англичанину.
Англичанин побледнел, как смерть, и задвигал пальцами, словно рыба плавниками.
Тогда Панург хлопнул в ладоши, подул на пальцы и вытянул подбородок вперед, пристально смотря на англичанина.
Ничего не понимая в этих знаках, парижане, однако, догадались, что Панург как бы спрашивает
англичанина: «Ну-ка, что вы на это скажете?»
И в самом деле, Тоумаст сильно вспотел и погрузился в глубокое размышление. Наконец он сообразил что-то, сцепил пальцы друг с другом и в таком положении поднял обе руки как можно выше.
В ответ на это Панург коснулся большим пальцем своей челюсти и стал громко стучать зубами.
Тоумаст в страшном волнении вскочил со своего места. Пот градом катился у него по лбу, глаза блуждали. Он поднял вверх правую руку, сложил пальцы щепотью, а левую руку положил на грудь и взглянул на Панурга умоляющими глазами.
Палург, в ответ на это, схватил себя за штанину и стал трясти ее изо всей силы.
Тогда Тоумаст надул щеки, точно он собирался надувать пузырь.
На это Панург приоткрыл рот и хлопнул по нему ладошкой. Получился глубокий, низкий звук.
— Ага, я понимаю, — сказал Тоумаст. — А что вы мне скажете на это?
И, высунув язык, он завертел глазами, как умирающая коза.
Тогда Панург засунул в рот указательные пальцы и растянул ими рот до самых ушей. После этого он большими пальцами надавил на веки и скорчил отвратительную гримасу.
Тут Тоумаст снял с головы шапочку, вежливо поблагодарил Панурга и сказал, обратившись к собранию:
— Милостивые государи, вы имеете в своей среде несравненное сокровище: это — господин Пантагрюэль, молва о котором привела меня сюда из глубины Англии. Признаюсь вам, до сих пор мне казалось, что люди преувеличивают, когда говорят об удивительной учености господина Пантагрюэля. Но теперь я вижу, что они не только не преувеличивают, но, наоборот, преуменьшают заслуги этого господина. Только сейчас его ученик превосходно распутал все вопросы, которые я ему задавал, и открыл передо мной такую бездну премудрости, что привел меня в полное восхищение. И если это мог сделать ученик, то что же открыл бы мне сам господин Пантагрюэль, его учитель? Должно быть, его ученость не поддается никакому описанию.
Со временем о нашем диспуте я напишу целую книгу. Из нее вы узнаете, о каких важных вещах мы сегодня толковали. А пока благодарю вас за оказанную мне честь и на этом окончу свое слово.

После диспута Пантагрюэль устроил роскошный пир и наславу угостил Тоумаста. Ах, если бы вы
знали, как у них хлопали пробки, как ходили бутылки, как орали гости: «А ну-ка, паж, тащи, откупоривай, наливай, чорт тебя возьми, наливай!»
Что же касается тех знаков, которыми переговаривались на диспуте, то я, конечно, мог бы объяснить вам, что они значат. Но говорят, что Тоумаст печатает об этом в Лондоне целую книгу. Когда эта книга выйдет, вы сами сможете ее прочитать и обо всем подробно узнаете. А до тех пор я уже лучше помолчу.

Глава 7. О том, как Понург задумал жениться

На другой день Панург явился к Пантагрюэлю, разодетый впух и впрах.
— Что это значит, Панург? — спросил Пантагрюэль. — Почему вы в таком наряде?
— Меня бес толкнул в ребро, — сказал Панург. — Я желаю жениться.
— С богом! —заметил Пантагрюэль. — Это меня радует, хотя, по правде сказать, не настолько, чтобы совсем одуреть от радости.
— В том-то и дело, — сказал Панург. — Еще неизвестно, какая мне достанется жена. Хорошо, если это будет добрая женщина. А если нет? Что я тогда буду делать?
— Об этом стоит подумать, — сказал Пантагрюэль.
— А что вы мне посоветуете? — спросил Панург.
— Если вы твердо решили жениться, то отговаривать вас бесполезно, — сказал Пантагрюэль.
— Хорошо, — сказал Панург, — но я не хотел бы жениться без вашего доброте совета.
— Я согласен, — сказал Пантагрюэль, — советую вам жениться.
— Но если вы думаете, что мне лучше не жениться, то я не женюсь, — сказал Панург.
— Ну, так не женитесь, — сказал Пантагрюэль.
— Хорошо, — сказал Панург. — Но неужели вы хотите, чтобы я прожил всю свою жизнь без супруги? Ведь одинокий человек никогда не бывает так счастлив, как женатый.
— Ну, так женитесь, ради бога, — отвечал Пантагрюэль.
— А если моя жена окажется дурной женщиной? Ведь тогда я буду самым несчастным человеком на свете! — сказал Панург.
— Ну, значит, не женитесь, — сказал Пантагрюэль.
— А если я выберу себе в жены честную женщину? — спросил Панург.
— Тогда, конечно, женитесь, — сказал Пантагрюэль.
— Но я слышал, — сказал Панург, — что все честные женщины поколачивают своих мужей. Неужели она будет меня бить? Это будет уж слишком.
— Ну, значит, не женитесь, — сказал Пантагрюэль.
— Хорошо, — сказал Панург. — А если я заболею? Кто тогда будет за мной ухаживать? Нет, без жены мне туго придется. Пропадешь, как собака, и никто тебе не поможет.
— Ну, так женитесь, ради бога, — сказал Пантагрюэль.
— Ну, сударь, — сказал Панург, — вас не так-то легко понять. То «женитесь», то «не женитесь».
— Да ведь в ваших вопросах столько «если бы» да «кабы», что я ничего толком посоветовать не могу, — сказал Пантагрюэль. — Все зависит от того, какую вы жену себе выберете. Если это будет хорошая женщина, женитесь с богом. Женитьба— дело хорошее.

— Может быть, может быть, — сказал Панург. — Но сейчас, признаться, я даже не слышу, о чем вы говорите. Голодное брюхо — глухо. Ведь через полчаса — обед, и я уже готов кричать от голода. Пойдем обедать, брат Жан! В прежнее время редко кто обедал, кроме монахов да каноников. Да ведь им и делать больше нечего: для них каждый день — праздник. Тебе это хорошо известно, брат Жан! Идем же, друг мой, всеми чертями заклинаю тебя, идем! Мой желудок от голоду лает, словно собака. Заткнем ему рот похлебкой, чтобы он успокоился. Ты, я знаю, любишь густой, жирный суп, но я предпочитаю молочную похлебку с добрым кусочком пахаря.
— Ага, я понимаю тебя, — сказал брат Жан. — Вот ты и заговорил по-монастырски. Ведь монахи называют «пахарем» быка, на котором когда-то пахали. Из такого «пахаря» можно сварить славную похлебку на целое аббатство. Надо тебе сказать, что в наших аббатствах мы придерживаемся старинного правила и перед каждой обедней заходим в «часовню», то есть, говоря попросту, на монастырскую кухню. На кухне мы умоляем поваров, чтобы они поскорее разводили огонь под котлом и начинали варить говядину. Ведь хорошо покушать — у монаха главная забота. Монах для того и живет, чтобы покушать в свое удовольствие. Идем, Панург!
— Ну, теперь и я понял тебя, хитрая монастырская шельма! — вскричал Панург. — Идем же на
кухню, посмотрим, как дела с обедом. До свиданья, господа. Идем!

Глава 8. О том, как Понург советовался с панзуской сивиллой

После обеда Пантагрюэль призвал к себе Панурга и сказал ему:
— Я вижу, Панург, что вы всё еще сомневаетесь, жениться вам или не жениться. Послушайте, что я для вас придумал. Говорят, что в Панзу, недалеко отсюда, живет старая сивилла, которая предсказывает будущее и дает разные мудрые советы. Возьмите с собой Эпитемона и отправляйтесь к ней. Посмотрим, что она вам посоветует.
На другой день Панург и Эпитемон отправились в путь. Путешествие их длилось три дня. На четвертый день им указали дом колдуньи. Колдунья жила на вершине горы в маленькой закоптелой лачужке. Лачужка была покрыта соломой, а над ней шумел высокий развесистый клен.
Друзья толкнули дверь и вошли в лачужку. Около очага сидела дряхлая старуха, одетая в грязные лохмотья.
— Ба! — воскликнул Эпитемон, — она — настоящая колдунья, честное слово!
Старуха, действительно, была похожа на колдунью. Спина у нее давно сгорбилась, глаза слезились, зубов не было и в помине. Она сидела перед очагом и варила зеленые щи из старой бычьей кости.

— Чорт возьми, — сказал Эпитемон. — Ведь мы не добьемся от нее никакого ответа, потому что забыли самое главное.
— Я позаботился об этом, — сказал Панург, — в моей охотничьей сумке кое-что припасено.
С этими словами Панург низко поклонился старухе и подал ей шесть копченых языков, большой горшок с кашей, бутылку вина и кошелек с новенькими золотыми.
Затем он рассказал ей о своем деле и вежливо попросил посоветовать, стоит ему жениться или нет. Старуха некоторое время молчала. Жуя беззубым ртом, она о чем-то раздумывала. Затем она уселась на опрокинутую кадку, взяла в руки три старых веретена, повертела их в пальцах, пощупала кончики и выбрала самое острое. Это веретено она зажала в руке, а два других бросила в старую ступку.
Затем она взяла прялку и повернула колесо девять раз. После этого она выпустила колесо из рук и стала смотреть, как оно вертится. Когда колесо остановилось, колдунья сняла с ноги деревянный башмак и вынула из кошелька три золотых монетки. Монетки она вложила в три ореховых скорлупки и бросила их в глиняный горшок. После этого она глотнула вина из бутылки, вскочила верхом на метлу и три раза проехалась вокруг очага. При этом она бросила в огонь веточку лаврового дерева и все время следила, как она горит.
Наконец колдунья прокричала какие-то непонятные слова и взглянула на Панурга.
— Клянусь честью, — сказал Панург, — мне кажется, что я околдован. Посмотрите, она как будто выросла с тех пор, как выпила вина. И зачем она трясет подбородком? Зачем пожимает плечами? Отчего дрожат у нее губы, словно у обезьяны, которая жрет раков? Уж не зовет ли она сюда чертей? Ей-богу, я умираю со страху. Я не люблю чертей. Они меня сердят, они мне не нравятся. Бежим отсюда! Прощайте, сударыня! Покорно благодарю за ваши милости. Никогда я не женюсь. Я отказываюсь от женитьбы, чорт побери!
Панург пошел к двери, но старуха обогнала его и с веретеном в руке выскочила во двор. Во дворе рос столетний клен. Старуха трижды потрясла его, и на землю упало восемь кленовых листочков. Старуха подобрала листочки, нацарапала на них веретеном какие-то слова и пустила листочки по ветру.
— Ищите, если хотите, — сказала старуха, — найдите, если можете. На этих листочках написана ваша судьба.
После этого колдунья кинулась домой, по на пороге обернулась и показала Панургу язык.
— Клянусь лешим, — сказал, вздрогнув, Панург, — это настоящая ведьма. Бежим от нее прочь
Но Эпитемон кинулся за листьями. Ветер успел развеять их во все стороны. Эпитемон кое-как разыскал их в траве и сложил в прежнем порядке. И вот что прочитали наши друзья на этих листочках:
Жениться надо,
В том спору нет.
Женись, пожалуй,
Вот мой совет.
Но знай, бедняга,
Твой жребий лют:
Тебя ограбят
И изобьют.

Собрав листья, друзья вернулись к Пантагрюэлю и дали ему прочитать надпись.
— Жаль мне вас, — сказал Пантагрюэль Панургу, — сивилла говорит, что ваша жена вас ограбит и побьет.
— Вы столько же понимаете в этих предсказаниях, сколько свинья в апельсинах,— отвечал Панург. — Не взыщите, что я так говорю. Я немного рассердился. Колдунья предупреждает меня, чтобы я не женился на дурной женщине, только и всего. Дурная женщина может меня и ограбить и избить. Поэтому я не должен на ней жениться. Если же я женюсь на хорошей женщине, то ничего этого не будет. Кажется, это ясно.
— Право, Панург, лучше бы вы не женились, — сказал Эпитемон. — Впрочем, если вы не верите сивилле, то я могу посоветовать вам кое-что другое. Дело в том, что недалеко от острова Бушара живет знаменитый предсказатель Гер-Триппа. Этот человек, говорят, превзошел все науки, особенно астрологию и хиромантию. Посоветуйтесь с ним о вашем деле.
— Сам я никогда не видал Гер-Триппы, — сказал Панург, — но кое-что о нем слышал. Говорят, что один воришка стащил у него из чулана целого козленка, пока сам Гер-Триппа разговаривал с королем о разных высоких материях. Как же это так вышло? Знаменитый мудрец, который без очков видит все, что происходит на небе и на земле, который знает все прошлые события и предсказывает будущие, — как же он не увидал этого воришку, который из-под самого носа унес у него козленка? Но я согласен. Пойдемте к нему, если вы хотите. Учиться никогда не поздно.

Глава 9. О том, как Панург советовался с Гер-Триппой

На другой день наши друзья пошли к Гер-Триппе. Панург подарил ему волчью шубу, большую позолоченную шпагу в бархатных ножнах и пятьдесят золотых монет. После этого Панург без церемонии заговорил с ним о своем деле. Прежде всего Гер-Триппа посмотрел Панургу прямо в лицо и сказал:
— У тебя физиономия самого несчастного из всех бездельников, какие только существуют на свете.
Затем, осмотрев со всех сторон правую руку Панурга, он добавил:

— Вот эта линия бывает только на руке несчастливца.
После этого Гер-Триппа взял грифельную доску, нарисовал на ней несколько точек и соединил их линиями.
— Нет никакого сомнения, — сказал он, — тебе несдобровать, если ты женишься.
Затем он спросил у Панурга, когда он родился, и после этого развернул перед собой большую карту неба. Рассмотрев карту и положение светил, Гер-Триппа глубоко вздохнул и сказал:
— Я уже раньше предсказывал, что ты будешь очень несчастен. Теперь же звезды мне говорят, что
ты, кроме того, будешь побит женой и ограблен ею до нитки. Тебе очень туго придется, добрый человек.
— Чорт бы тебя побрал, старый дурак,— сказал Панург. — Когда все несчастливцы соберутся процессией, то ты первый понесешь их знамя.
И, обратившись к Эпитемону, Панург добавил:
— Вы видите перед собой старого ханжу, который хвалится, будто он все видит и все понимает, а между тем простой воришка обставил его без всякого труда. Этот человек глупее глупого, и в то же время он самонадеян, хвастлив и несносен, как семнадцать дьяволов, взятых вместе. Пойдем отсюда! Оставим этого бесноватого молоть вздор с его приятелями-чертями. Никогда я не поверю, чтобы черти согласились служить такому дураку.
— Если вы мне не верите, — сказал Гер-Триппа, — то я знаю множество всяких других гаданий, и мы легко можем проверить, правильно я вам сказал или нет. Например, я могу вам погадать на огне, на воздухе, на воде, на зеркале, на сите, на овсяной муке, на костях, на сыре, на ладане, на ослиной голове, на воске, на дыме, на топоре, на глине, на золе, на растениях, на рыбах, на свиньях, на стихах, на птицах.
И будьте уверены, как бы я вам ни гадал, — получится один и тот же ответ.
— Ступай к чорту, полоумный дурак! — ответил Панург. — Чтоб тридцать тысяч чертей свернули тебе шею, проклятый колдун! Вернемся скорее домой, к нашему господину. Я уверен, что он будет недоволен, когда узнает, что мы приходили в вертеп этого ученого чорта. Я раскаиваюсь, что приходил сюда. Ей-богу, он просто рассердил меня своим колдовством. Прочь, прочь, отсюда!
Возвратившись во дворец, они рассказали Пантагрюэлю о своих похождениях у Гер-Триппы.
— Мне кажется, — сказал Пантагрюэль, — что Панургу больше незачем ходить к колдунам и гадалкам. Давайте, придумаем что-нибудь другое. Послушайте, что я вам скажу. Всем известно, что у человека есть три вещи: разум, тело и имущество. Разум человека охраняют богословы, тело — доктора, а имущество — судьи. Давайте, в будущее воскресенье пригласим к обеду богослова, доктора и судью. Послушаем, что они посоветуют Панургу.
— Я заранее вижу, что из этого ничего путного не выйдет, — сказал Панург. — Подумайте только, как плохо наш мир управляется. Мы поручаем свой разум богословам, а они забивают его всякой ересью. Наше тело охраняют и лечат доктора. А между тем, эти доктора никогда сами не пьют тех лекарств, которые прописывают больным. Почему? Да потому, что они ни на грош в них не верят. Наконец, наше имущество должны охранять судьи. А судьи только и делают, что грабят нас и не дают нам жить спокойно. Вот после этого вы с ними и советуйтесь. Нет, — продолжал Панург, —
если уж советоваться, то лучше я буду советоваться с последним дураком, чем с этими господами. Кстати говоря, дурак-то может оказаться поумнее любого мудреца. Недаром многие короли держат при себе шутов. Шуты, случается, и королям помогают. Знаете ли вы, как знаменитый парижский шут Жоан в свое время рассудил двух спорщиков? Не знаете? Ну, так послушайте, я расскажу вам эту славную историю.

Глава 10. О том, как знаменитый парижский шут Жоан рассудил двух спорщиков

Каждому известно, что в Париже, около Малого Шатле, есть несколько лавочек, где можно сытно закусить. В каждой лавочке стоит большая жаровня. На этих жаровнях повара готовят жаркое. Мне случалось его отведывать, и я вас уверяю, что такое вкусное жаркое редко где встретишь.
Как-то раз в одну из таких лавочек зашел голодный носильщик. Носильщик был бедный малый, и жаркое ему было не по карману. За пазухой у него лежала порядочная краюха хлеба. И вот носильщик вынул свой хлеб и стал вертеть его над жаровней, чтобы он пропитался мясным запахом. Носильщик думал, что хлеб от этого станет вкуснее.
Повар не мешал носильщику заниматься этим делом. Но когда хлеб был съеден, он схватил носильщика за шиворот и потребовал, чтобы тот заплатил ему за запах жаркого.
— Ты рехнулся, что ли? — сказал носильщик. — Ведь я же ничего у тебя не покупал и не принес тебе никакого убытка. Ведь пар от твоего жаркого все равно уходит в трубу и пропадает даром. Слыханое ли это дело — требовать деньги за один запах жаркого?

— Много вас тут ходит, оборванцев, — отвечал на это повар. — Разве я обязан кормить вас этим вкусным запахом? Плати деньги, не то я отниму у тебя твои крюки, и тебе нечем будет таскать ящики.
Носильщик схватил палку и приготовился защищаться. Поднялся страшный шум. На шум сбежался народ. Известно, сколько в Париже ротозеев. А ведь чужая ссора для ротозеев — любимое зрелище.
Случайно среди народа оказался старый Жоан, знаменитый парижский шут. Заметив его, повар спросил у носильщика:
— Я вижу, что добром ты мне денег не заплатишь. Но здесь находится наш благородный Жоан. Пусть он рассудит нас по справедливости. Согласен ты на это, или нет?
— Что же, я согласен,— сказал носильщик.
Шута вывели на середину и объяснили ему, в чем дело.
— Дай-ка мне какую-нибудь серебряную монетку,— сказал шут носильщику.
Носильщик дал ему монетку в двадцать су. Жоан подбросил монетку на ладони, попробовал на зуб, чтобы узнать, не фальшивая ли она, потом поднес к самому глазу и посмотрел, хорошо ли она отчеканена.
Вся толпа в глубоком молчании наблюдала за Жоаном. Повар держался гордо и неприступно: он был твердо уверен, что шут решит дело в его пользу. Носильщик, напротив, был в полном отчаянии. Монетка уже упорхнула из его кармана, а она была у него последняя.
Наконец шут бросил монетку на порог. Монетка со звоном покатилась по полу, но шут ловко ее поймал и снова бросил. Монетка опять зазвенела. Тогда шут надвинул на лоб свой дурацкий колпак с ослиными ушами, высоко поднял свою дурацкую погремушку и, откашлявшись, словно настоящий судья, важно произнес:
— Суд постановил, чтобы носильщик, съевший хлеб, пропитанный запахом жаркого, уплатил повару звоном своих денег. А потому суд приказывает господину повару взять этот звон себе, а носильщику получить монетку обратно. После этого стороны должны разойтись без уплаты судебных издержек.
И все парижане нашли этот приговор справедливым. Пожалуй, во всем Париже не нашлось бы судьи, который рассудил бы это дело лучше Жоана. Теперь вы сами видите, что иной дурак и умного за пояс заткнет.

Глава 11. О том, как Панург советовался с дураком Трибуле

— Если вы твердо решили посоветоваться с каким-нибудь дураком, — сказал Панургу Пантагрюэль, — я вам советую выбрать знаменитого шута Трибуле. Он, мне кажется, дурак в полном смысле слова.
— Я с вами согласен, — сказал Панург.
За Трибуле, который жил в Блуа, поехал один из друзей Пантагрюэля, по имени Карпалим. Карпалим через два дня возвратился и привез дурака с собой.

Прежде всего Панург подарил дураку свиной пузырь, набитый горохом. Пузырь был туго надут и громко звенел, когда горошины перекатывались в нем из стороны в сторону. Затем Панург подарил Трибуле деревянную, хорошо позолоченную шпагу, фляжку с вином и меру красных яблок.
Трибуле прицепил шпагу, съел половину яблок, выпил все вино и стал рассматривать пузырь.
— Какой он дурак! — сказал Панург. — Вот уж действительно набитый дурак! Сколько ни видал я дураков, а такого еще не видывал.
И затем изложил ему свое дело в красноречивых и приятных выражениях.
Не успел он договорить последнего слова, как Трибуле изо всей силы ударил его кулаком по спине и сунул в руки какую-то бутылку.
— Ей-богу, ты — круглый дурак, — сказал Трибуле, качая головой, — набитый ты дурак, волынка из Бюзансе!
После этого Трибуле отошел в сторону и стал наигрывать на своем пузыре. Больше от него невозможно было добиться ни одного слова.
— Выходит, что мы кругом одурачены, — сказал Панург. — Вот так штука! Дурак-то он дурак — этого отрицать нельзя, — но и я поступил не умнее, когда решил с ним советоваться.
— Вы ошибаетесь, Панург, — сказал Пантагрюэль. — Я нахожу, что Трибуле дал вам умный и полезный совет. Он сказал, что вы — дурак. И какой дурак? Дурак круглый, набитый. Почему же он так сказал? Потому, что вы на старости лет собираетесь жениться. Затем Трибуле упомянул про волынку из Бюзансе. Что это значит? Это значит, что ваша будущая жена будет бестолковой, болтливой, сварливой, крикливой и несносной, как та волынка, на которой играют крестьяне из
Бюзансе. И заметьте еще, что он ударил вас кулаком по спине. Это уж совсем дурной знак. Вы будете биты женой, дорогой Панург.

— Вот уж неправда, — сказал Панург. — Трибуле назвал меня дураком. Ну и что же? Ведь говорят же, что весь свет глуп и все люди — дураки. А разве я не человек? Что касается волынки из Бюзансе, то вы вовсе не поняли этого намека. Правдивый Трибуле хорошо знает мой характер и мои вкусы. Он хотел только сказать, что моя жена будет не какая-нибудь придворная дама, а простая сельская женщина. А разве это плохо? Веселые простоволосые пастушки гораздо приятнее для меня, чем разодетые парижские красавицы. Трибуле стукнул кулаком по моей благородной спине. Он сделал это не от злости. Может быть, ему показалось, что он шутит с каким-нибудь мальчуганом. Ведь он — искренний, невинный дурак; думать о нем плохо — грех. И я ему от всего сердца прощаю.
— Вы забыли еще об одной вещи, — сказал Карпалим. — Он сунул вам в руку бутылку. Что это значит? Что он хотел этим сказать?
— Вероятно, то, что жена Панурга будет пьяницей, — сказал Пантагрюэль.
— Вот уж нет, — сказал Панург. — Ведь бутылка-то была пустая! Клянусь спинным хребтом святого Феликса, этот мудрый дурак, этот милейший и умнейший из всех дураков советует мне обратиться к оракулу Волшебной Бутылки. И я клянусь, что не женюсь до тех пор, пока не побываю у этого знаменитого оракула. У меня есть один приятель, который знает, где этот оракул находится. Отправимся туда все вместе. Мы увидим чудесные вещи, поверьте мне.
— Охотно, — отвечал Пантагрюэль. — Но прежде чем пуститься в это опасное путешествие…
— Почему же опасное? — перебил Панург. — Опасности сами разбегутся во все стороны, как только заметят меня.
— Может быть, это и так, — сказал Пантагрюэль, — но все-таки нам надо кое о чем распорядиться. Во-первых, надо отослать Трибуле обратно в Блуа.
Это было тотчас же исполнено, причем на прощанье Пантагрюэль подарил дураку роскошный плащ из золотой парчи.
— Во-вторых, мы должны попросить разрешения у нашего господина, моего родителя. В-третьих, нам надо найти хорошего проводника и переводчика.
— Проводником и переводчиком будет мой друг Ксеноман, — сказал Панург. — Кроме того, мы заедем в Фонарную страну и запасемся там Ученым Фонарем. Ученый Фонарь проводит нас до самого оракула.
— В таком случае, — сказал Пантагрюэль, — нам остается только спросить разрешения у моего родителя.

Глава 12. О том, как Пантагрюэль отправился в путешествие, чтобы посетить оракула Волшебной Бутылки

Гаргантюа сидел в большом дворцовом зале и держал в руках два толстых пакета. В одном пакете лежали разные просьбы, на которые Гаргантюа уже ответил; в другом — просьбы, еще не прочитанные.
Как только Пантагрюэль доложил о своем намерении, Гаргантюа тотчас же передал пакеты Ульриху Галле, а сам отвел Пантагрюэля в сторону и сказал ему:
— Мне очень приятно, любезный сын, что ты задумал это путешествие. В твоем возрасте это очень полезно. Возьми с собой Панурга, Эпитемона, брата Жана и других, по твоему выбору. Из моего морского арсенала набери себе столько кормчих, матросов и переводчиков, сколько тебе требуется. Деньги возьми из моей казны и при первом попутном ветре снимайся с якоря. Желаю тебе счастливой дороги.
И вот Пантагрюэль простился с отцом и вместе с друзьями отправился в порт Талассу. Вместе с ним приехал туда и Ксепоман, друг Панурга, великий путешественник, издавна привыкший к морским опасностям.
Приехав в Талассу, Пантагрюэль снарядил двенадцать кораблей. Матросы, кормчие, штурмана, переводчики, ремесленники, военные люди, съестные припасы артиллерия, боевые снаряды, одежда, деньги, короче сказать — все, что необходимо для путешествия, было погружено на корабль.
Когда все было готово, путешественники собрались на «Таламега». Так назывался главный корабль Пантагрюэля. На корме «Таламега» красовалась большая толстая бутылка, наполовину золотая, наполовину серебряная и при этом отделанная красной эмалью. Бутылка давала всем понять, что путешественники едут к оракулу Волшебной Бутылки.
На корме второго корабля красовался старинный: фонарь, искусно сделанный из слюды. Фонарь показывал, что путешественники заедут также в Страну Фонарей. На третьем корабле был оставлен прекрасный фарфоровый кубок. На четвертом — золотой кувшин с двумя ручками. На пятом — прекрасной работы жбан, усеянный изумрудами. На шестом — монашеская винная фляжка из четырех металлов. На седьмом — воронка из черного дерева с золотыми украшениями. На восьмом — стакан из вороненого золота. На девятом—золотая ваза. На десятом — чаша персидской работы. На одиннадцатом — золотая корзина, в которой носят виноград. На
двенадцатом — золотой бочонок с отделкой из крупного индийского жемчуга.
Так что всякий, кто увидел бы этот благородный флот, улыбнулся бы и понял, что пассажиры не дураки выпить и закусить.

И вот все собрались на «Таламеге». Там во всю длину палубы были расставлены столы с вином и закуской. Пантагрюэль сказал напутственную речь, путешественники плотно закусили, и на рассвете флот снялся с якоря и с попутным ветром вышел в открытое море.

Глава 13. О том, как Пантагрюэль послал к своему отцу почтового голубя

В течение трех дней путешественники не встречали земли. На четвертый день они увидали остров Медамоти, где в это время была большая ярмарка. Каждый год на эту ярмарку съезжались все богатые купцы из Азии и Африки и привозили с собой пропасть заморских товаров.
Пантагрюэль со своими друзьями сошел на берег и, пока команда набирала на корабли пресную воду, пошел на рынок посмотреть ковры и картины. Из всех диковинок Пантагрюэлю больше всего понравились ковры с изображением подвигов героя Ахилла. Всего этих ковров было 78 штук, и каждый из них был длиной в четыре сажени. Пантагрюэль приказал немедленно купить эти ковры. Кроме ковров, он купил еще трех молодых единорогов 79 и одного лося.
Пока Пантагрюэль занимался покупками, с моря послышались выстрелы из мортиры и радостные крики. Пантагрюэль вернулся в гавань. На его глазах к острову подходил «Хелидон», 80 самый быстроходный корабль его отца. На корме «Хелидона» высилась морская ласточка, отлитая из коринфской меди. Надо сказать, что хелидоном моряки зовут небольшую морскую рыбку с
крыльями как у летучей мыши. Эта рыбка, выпрыгивает из моря и может пролететь на сажень от воды большое пространство. Вот и корабль Гаргантюа назывался «Хелидоном», потому что он, казалось, не плыл, а летел по морю, словно ласточка.
На «Хелидоне» приехал гонец Маликорн, которого Гаргантюа послал справиться о здоровье сына. Пантагрюэль милостиво приветствовал гонца.
— Привезли ли вы с собой Гозаля, небесного вестника? — спросил Пантагрюэль.
— Да, сударь, — отвечал Маликорн, — Гозаль сидит вот в этой корзинке.
Это была голубка, взятая из голубятни Гаргантюа. Как раз в то время, как флот Пантагрюэля выходил в море, голубка сидела на яйцах и высиживала птенцов. Теперь птенцы уже вылупились, и голубка сильно по ним скучала.

Пантагрюэль вынул голубку из клетки, привязал к лапкам белые ленточки и, не теряя ни минуты, выпустил ее на свободу. Голубка, как стрела, понеслась в обратный путь и через два часа была уже дома. Гаргантюа, услыхав, что голубка прилетела с белыми ленточками, очень обрадовался. Белые ленточки обозначали, что Пантагрюэль жив и здоров. Если бы с Пантагрюэлем случилось какое-нибудь несчастье, голубку послали бы с черными ленточками.
После этого Пантагрюэль написал отцу длинное письмо и вручил его Маликорну. Кроме того, Пантагрюэль посылал отцу дорогие подарки: азиатского лося, покрытого атласной попоной, 78 ковров с картинами из жизни Ахилла и трех единорогов в попонах из золотого сукна. И затем каждый отправился своей дорогой: Маликорн обратно к Гаргантюа, а Пантагрюэль со своими друзьями — в дальнейшее путешествие.

Глава 14. О том, как Пантагрюэль встретил купеческий корабль

На пятый день плавания мы заметили купеческий корабль, плывший навстречу на всех парусах. Как только корабль приблизился, Пантагрюэль заговорил с купцами, расспрашивая их о разных морских новостях. Это были французские купцы. Они ехали из Страны Фонарей. По словам купцов, в Стране Фонарей живут веселые фонарщики и здорово там фонарничают. Фонарщики будут очень рады, если Пантагрюэль к ним заедет, тем более что сейчас они готовятся к своему фонарному празднеству.
Пока Пантагрюэль расспрашивал путешественников, Панург успел не на шутку поругаться с одним купцом, который вез с собой на корабле целое стадо жирных баранов. Этот купец родом был из Тайльбурга, и звали его Индюшонком. Заметив Панурга, Индюшонок сказал своим товарищам:
— Поглядите-ка, какая славная рожа у этого дуралея.
— Ты сам дуралей, чорт бы тебя побрал, — заметил Панург. — Это ясно видно по твоей противной харе. Твоя жена, должно быть, бьет тебя каждое воскресенье.
— Моя жена — самая добрая женщина во всей Франции, — сказал купец. — Я везу ей в подарок ожерелье из красных кораллов. А тебе какое до этого дело? Что ты суешь нос не в свои дела? Кто ты таков? Отвечай мне, бездельник, если ты боишься бога.

— А если твоя жена — добрая женщина, — сказал Панург, — то зачем ты путаешься по морям, а не сидишь дома? Отвечай, чортов сын!
— Я пробью тебя шпагой как барана! — закричал купец и схватился за свою шпагу.
Но шпага так отсырела на морском воздухе, что покрылась ржавчиной и ни за что не хотела вылезать из ножен. Тут за Панурга вступился брат Жан и наверно проткнул бы купца своим кортиком, если бы капитан корабля не попросил Пантагрюэля прекратить эту ссору.
Пантагрюэль кое-как помирил спорщиков. Панург пожал купцу руку, и оба они выпили в знак примирения.
Но дело на этом еще не кончилось. Как только ссора была улажена, Панург отвел в сторону брата
Жана и Эпитемона и сказал им:
— Вы сейчас увидите забавную штуку. Мы повеселимся, если только рыбка не сорвется.
И, повернувшись к купцу, стал просить продать ему одного из баранов, по своему выбору.

— Вот так покупатель! — сказал купец. — Право, друг мой, с лица вы больше походите на дорожного грабителя, чем на покупателя. Признайтесь-ка, что вы сделаете, если встретите в лесу человека с туго набитым кошельком? Ха-ха-ха! Я думаю ему не поздоровится, не правда ли? Посмотрите-ка, друзья, на эту разбойничью рожу!
— Терпенье! — сказал Панург. — Итак, продайте мне одного из ваших баранов. Сколько вы за него хотите?
— О чем вы только думаете, приятель! — сказал купец. — Ведь, это левантийские длинношерстые бараны.
— И все-таки, пожалуйста, продайте мне одного из них, — сказал Панург. — Я заплачу вам чистым золотом.
— Соседушка, — сказал купец, — выслушайте меня хорошенько.
— Пожалуйста, — сказал Панург.
— Ведь, вас, кажется, зовут Робин-баран?
— Называйте меня, как вам угодно, — сказал Панург.

— Ха-ха-ха! — засмеялся купец. — Посмотрите-ка на этого барана: его зовут так же, как и вас, — Робином. Робин! Робин! Робин!
— Бе-бе-бе! — закричал баран.
— Слышите, какой прекрасный голос? — сказал купец. — Я предлагаю вот что. Мы посадим вас на одну чашку весов, а моего Робина на другую. Я бьюсь об заклад, что мой баран вас перетянет.
— Терпенье, — сказал Панург. — Будьте добры, сударь, продайте мне одного барана, хотя бы пониже сортом.
— Друг мой, — сказал купец, — из шерсти этих баранов ткут тонкие руанские сукна. Обыкновенные сукна по сравнению с ними — простая дерюга. Из кожи моих баранов изготовляют прекрасный турецкий сафьян. Из кишек делают струны для скрипок и арф. Понимаете вы, что они значат, мои бараны?
— Если вы соблаговолите продать мне одного барана, — сказал Панург, — я буду вам очень благодарен. Вот поглядите — и денежки налицо. Сколько вы за него просите?
И, говоря это, Панург вытащил из кармана кошелек, набитый новенькими золотыми.

Глава 15. О том, как Панург потопил в море купца и его баранов

— Дорогой мой друг, — сказал купец, — мясо моих баранов предназначается только для королей и принцев. Оно так сочно, так нежно, что тает во рту, словно сахар.
— Что ж из этого? — сказал Панург. — Я по-царски заплачу вам, только продайте мне одного барана.
— Ну, приятель, — сказал купец, — вы, я вижу, еще плохо понимаете, что это за животное. Возьмем, к примеру, их рога. Если их растолочь в ступке, посеять на солнечном месте да почаще поливать, то через несколько месяцев из них вырастет чудесная спаржа. А что вы скажете про баранье плечо, бедро, заднюю ногу, грудинку, почки, печенки, потроха? Хо-хо! Вы их даже оценить не можете как следует. Имейте также в виду, что из бараньего пузыря делают отличные мячи, из ребер — небольшие самострелы, чтобы стрелять вишневыми косточками в журавлей, а из головы варят удивительное снадобье для собак.
— Слишком уж ты много болтаешь, — сказал купцу капитан корабля, — продавай ему барана, если хочешь, а если нет — не заговаривай ему зубы.
— Извольте, я продам ему барана, — сказал купец, — но только ради вас. Пусть он заплатит мне три золотых ливра за штуку, с правом выбора.
— Это дорого, — сказал Панург. — В наших краях я купил бы пять или шесть баранов за такую цену.
— Лихорадка тебя забери, дурак ты этакий! — сказал купец. — Ведь, самый худший из моих баранов стоит вчетверо дороже обыкновенного. Понимаешь ли ты это, безмозглый дурак?
— Успокойтесь, милостивый государь, — сказал Панург, — вы, я вижу, слишком горячитесь. Вот вам ваши деньги, возьмите.
Панург заплатил деньги купцу, выбрал самого крупного барана и взвалил его себе на плечи. Баран
громко заблеял. Глядя на него, заблеяло все стадо.
— Чорт возьми, — Сказал купец, — этот негодяй выбрал самого лучшего барана. Понимает толк в этом деле, мошенник.
А Панург, не говоря худого слова, подошел к борту и швырнул своего барана в море. Все это случилось так внезапно, что я даже не успел рассмотреть, как это произошло. И вот все другие бараны, крича и блея, принялись скакать в море один за другим. Каждый торопился выброситься за борт раньше других, и удержать их было невозможно. Вы, наверно, знаете, что у баранов есть привычка всюду ходить за вожаком, куда бы он их ни повел. Вот и тут случилось так же: едва только вожак исчез под водой, как все другие бараны бросились следом за ним, не разбирая, в чем дело. Недаром же говорят, что баран — самое глупое в мире животное.
Купец в ужасе кинулся спасать свое погибающее стадо. Но все было напрасно. Бараны прыгали за борт и тонули. Тогда купец схватил за шерсть самого дорогого барана и потащил его по палубе в люк. Купец думал, что остальные бараны побегут за ним сами и стадо будет спасено. Но случилось совсем другое. Баран оказался такой сильный, что поволок купца за собой и вместе с ним кинулся в волны. Тут уж ничто не могло спасти обезумевшее стадо. Бараны кидались один за другим, пока не потонуло все стадо.
— Осталась ли здесь еще хоть одна баранья душа? — спросил Панург, когда с баранами было покончено. — Где теперь наш дорогой Робин-баран, хотел бы я знать? А ведь я выкинул штуку на старинный военный лад. Как тебе кажется, брат Жан?
— Что и говорить, — сказал брат Жан, — ты сыграл с купцом ловкую штуку. Только одно, по-моему, неладно: ведь, денежки-то наши пропали.
— Наплевать мне на деньги, — сказал Панург. — Зато я повеселился на славу. Имей в виду, брат Жан, — я никогда не спускаю своему обидчику. Я не такой дурак.
— Ну, так и сам ты пойдешь в пекло, — сказал брат Жан. — Черти любят таких, как ты. Помяни мое слово, приятель.

Глава 16. О том, как Пантагрюэль прибыл на остров Родственников

На третий день плавания, на рассвете, мы увидали треугольный остров, очень похожий на Сицилию. Его называли островом Родственников. На этом острове все жители были в родстве друг с другом. Удивительно было также, что они никогда не называли друг друга «мой отец», «моя дочь», «моя мать», как это всюду полагается. На острове Родственников жители носили странные клички.

— Здорово, Угорь, — приветствовал один из родственников другого родственника.
— Здорово, Морж, — отвечал тот.
— Как поживаешь, Письменный Стол? — спрашивал другой.
— Отлично, Скамейка, а как ты?
— Добрый день, Топор! — говорил третий.
— Добрый день, Топорище! — отвечали ему.
Кто говорил: моя Корочка, тому отвечали: мой Мякиш.
Кто говорил: моя Кочерга, тому отвечали: мой Ухват.
Кто говорил: моя Туфля, тому отвечали: мой Старый Башмак.
Кто говорил: моя Ботинка, тому отвечали: мой Сапожок.
Кто говорил: моя Рукавичка, тому отвечали: моя Перчатка.
Кто говорил: Свиная Кожа, тому отвечали: Свиное Сало.
Значит, они были сродни друг другу точно так же, как Свиное Сало приходится сродни Свиной Коже.
Погуляв по острову, мы зашли пообедать в трактир. В трактире в это время справляли три свадьбы. На наших глазах молодую красивую Грушу обвенчали с Голландским Сыром, у которого на подбородке пробивался рыжеватый пушок. В другом зале Старый Сапог женился на молодой красивой Ботинке. Пантагрюэлю сказали, что молодая Ботинка потому выходит замуж за Сапога, что он хорошо смазан салом и может пригодиться в хозяйстве. В третьем зале молодой Носок женился на старой Туфле. Говорили, что Носок женился на старой Туфле только потому, что она расшита золотом и драгоценными камнями.

Глава 17. О том, как Пантагрюэль посетил остров Ягодников

На следующий день мы прибыли на остров Ябедников. Ябедники не предложили нам ни пить, ни есть. С бесконечными поклонами и ужимками они заявили, что за деньги они готовы к услугам. Один из переводчиков рассказал Пантагрюэлю, что ябедники зарабатывают себе хлеб тем, что дают себя бить. Когда их долго никто не бьет, они умирают с голоду.
— Дело происходит так, — сказал переводчик: — когда какой-нибудь монах или ростовщик задумает погубить какого-нибудь человека, он посылает к нему ябедника. Тот тащит его в суд, томит волокитой и всячески издевается над ним до тех пор, пока человек не выйдет из себя и не изобьет его палкой. Беднягу приговаривают к штрафу, а ябеднику только того и надо. Ябедник после этого месяца на четыре разбогатеет и живет себе в полное удовольствие.
— От этой беды я знаю одно хорошее средство, — сказал Панург.
— Какое средство? — спросил Пантагрюэль.
— А вот послушайте, — сказал Панург. — В свое время ябедники привязались к некоему господину
де-Баше, человеку храброму и великодушному. Они так измучили его, что господин де-Баше в конце концов решил разделаться с ними во что бы то ни стало. И вот он пригласил к себе на завтрак пекаря Луара с женой, своего приятеля-священника, всех своих слуг, и сказал им:
«— Дети, вы видите, как меня раздражают эти негодяи-ябедники. Я решил от них избавиться и прошу вас мне помочь. В будущее воскресенье вы, господин: пекарь, приходите ко мне вместе с женой в подвенечном наряде. Мы сделаем вид, что празднуем вашу свадьбу. Вы, господин священник, приходите в полном облачении, а вы, господин музыкант, с вашей флейтой и барабаном. Вы, конечно, знаете, что на наших свадьбах есть обычай угощать друг друга легкими колотушками в память о свадьбе. Вот этим-то мы и воспользуемся, чтобы наказать ябедника. Как только новобрачные поцелуются, вы полегоньку потузите друг друга, а когда очередь дойдет до ябедника, дайте кулакам полную волю. Колотите его изо всей силы, прошу вас. Вот вам новые железные перчатки, обтянутые замшей. Наденьте их и бейте негодяя без счета. Кто сильнее его побьет, тот больше всего доставит мне удовольствия.
«В следующее воскресенье, как того и ожидали, к господину де-Баше приехал толстый, краснощекий ябедник. Привратник сразу его узнал по холщевому мешку, битком набитому судебными повестками. Он вежливо раскланялся с ябедником и тотчас позвонил в колокол,
давая знать, что ябедник приехал. Пекарь с женой тотчас же надели подвенечное платье и вместе со священником пошли в большую залу. Ябедника провели в буфетную и, пока гости надевали железные перчатки, буфетчик долго поил его вином.
« — Вы приехали как нельзя более кстати, — говорили ябеднику. — У нас сегодня свадьба. Милости просим: ешьте, пейте, веселитесь.
«Как только ябедник подвыпил, его пригласили в залу. Там уже все было готово. Когда очередь дошла до кулаков, то ябедника отделали так, как ему и не снилось. Больше всего старался сам священник, которого за его силу звали Удар. Мессир Удар прикрыл концом ризы свою железную рукавицу и так барабанил ею по ябеднику, что сломал ему восемь ребер. После этого ябедник вернулся домой пестрый, как тигр и больше ничего о нем не было слышно».
— Пожалуй, было бы лучше самого попа вздуть этими железными рукавицами, — сказал Эпитемон. — Чем провинились эти бедняги ябедники? Может быть, они и не плохие люди.
— А вот мы сейчас испытаем это, — сказал брат Жан.
С этими словами он вынул из кармана кошелек с червонцами и закричал громким голосом:
— Эй, кто хочет заработать золотой за хорошую потасовку?
— Я! Я! Я! — закричали ябедники. — Бейте нас, сударь, как вам угодно, только не скупитесь на денежки.
Брат Жан выбрал себе одного здорового, краснорожего ябедника и велел ему выйти вперед. В толпе поднялся завистливый ропот. Особенно был недоволен высокий худой ябедник, человек ученый и уважаемый в церковном суде.

— Что же это такое? — жаловался он. — Красная Рожа отбивает у нас последних клиентов! Ведь из
тридцати ударов двадцать восемь всегда приходится на его долю. Опять мы останемся небитые!
Брат Жан, несмотря на это, так отдубасил Красную Рожу, что отбил себе всю руку. После этого он дал ябеднику золотой, и вот наш дурень вскочил как встрепанный, довольный-предовольный, что его так знатно вздули.
— Господин чортов братец!— кричали брату Жану другие ябедники. — Не желаете ли побить еще кого-нибудь? Мы готовы, хоть со скидкой. Выбирайте кого-нибудь еще!
— Прочь, негодяи! — завопил Красная Рожа. — Вы отбиваете у меня покупателей. Меня выбрали, а не вас. Вызываю вас в суд, чорт вас подери! Я еще потягаюсь с вами!
— Господин чорт, — прибавил он, обращаясь к брату Жану, — вы теперь поняли, что я отлично знаю свое дело. Пожалуйста, побейте меня еще разок. Я готов за половинную плату. Это очень дешево, уверяю вас.
Другие ябедники обступили Панурга, Эпитемона и Гимнаста, предлагая свои услуги. И они так назойливо лезли к нам, что мы поспешили на корабль и поскорее отплыли от этого отвратительного острова.

Глава 18. О том, какая буря приключилась на море

Пантагрюэль сидел па корабле задумчивый и грустный. Шкипер то и дело поглядывал, как вертится флюгер на корме. Флюгер не предвещал ничего хорошего. Ожидали бури. Шкипер приказал матросам быть наготове. Паруса на мантах убрали и изо всех рей оставили только боковые.
Море внезапно вздулось и заревело. Огромные волны ударили в корабельные борта. Ураганом налетел нордвест и пронзительно засвистал в стеньгах. На небе загрохотал гром, сверкнула молния, хлынул дождь. Воздух страшно потемнел, и одни только молнии по временам освещали бушующее море.
Панург сидел на корточках — перепуганный, полумертвый от страха.
— Боже милостивый, — говорил он, — эта волна снесет нас. О друзья мои! дайте мне немножко уксусу. Я от страха весь в поту. Увы, паруса уже оборваны, канаты лопаются, мачты валятся. Увы, увы! Все погибло, ей богу! Друзья, помогите мне спрятаться за перила! Дети, ваш фонарь упал. Я слышу, как трещит руль. Он, верно, сломался? Бе-бе, бу-бу-бу! Господин рулевой, взгляните, ради бога, на компас: откуда дует этот проклятый ветер? Честное слово, мне очень страшно. Пришел мой конец. Я захлебываюсь, я умираю. Бу-бу-бу-бу! Добрые люди, я захлебываюсь!
Пока Панург причитал, Пантагрюэль по совету шкипера стал около главной мачты и крепко охватил ее рукой. Брат Жан, Эпитемон, Понократ и другие сняли верхние куртки и бросились помогать матросам. Один только Панург ничего не делал. Скорчившись, он сидел на палубе и заливался горькими слезами.
— Ей-богу, Панург у нас теленок, — сказал брат Жан, — Панург — плакса, Панург — крикун. Что ты сидишь на корточках, словно глиняный болванчик? Иди скорее нам помогать.

— Бе-бе-бе, — отвечал Панург. — Брат Жан, друг мой, я захлебываюсь, я тону. Увы! увы! песенка наша спета. Я тону! Ах, голубчик, ах, дяденька, вода уже прошла мне в башмаки. Ох, эта чортова волна!.. Нет, нет, я хотел сказать — эта божья волна потопит наш корабль. Увы, брат Жан, отец мой, исповедуй меня, голубчик. Вот я уже на коленях. Отче наш, иже еси на небесех…
— Иди помогать нам, чортов висельник! — закричал брат Жан. — Иди, сто чертей тебе вдогонку! Придешь ли ты, наконец?
— Не будем чертыхаться сегодня, — плакал Панург, не трогаясь с места. — Завтра — сколько угодно, но сегодня не будем. Ай-ай-ай! На нашем корабле началась течь. Бе-бе-бе-бе! Мы идем ко дну. Увы, увы! Я даю обещание пожертвовать в наш монастырь новый колокол, если только благополучно сойду на берег. Друзья мои, дайте мне составить завещание.
— Чтобы тысяча чертей вселилась в этого негодяя! — сказал брат Жан. — Время ли думать о завещании, когда надо работать не покладая рук? Эй, Гимнаст, иди сюда, голубчик! Сюда, на корму! Богом клянусь, эта волна нас погубит. Вот уж и фонарь наш потух. Мы идем ко всем чертям.
— Бе-бе-бе! — плакал Панург. — Я наглотался морской воды. Бу-бу-бу! Какая она соленая. Я тону, я умираю, друзья мои!
— Если ты не перестанешь вопить, негодяй, я сейчас же отправлю тебя к акулам! — оказал брат Жан. — Клянусь богом, отчего бы нам его не выбросить за борт? Эй, рулевой, старайся, дружище! Держись смелей! Вот так молния! Сегодня словно все дьяволы сорвались с цели.
— Не надо божиться, брат Жан, друг мой, — умолял Панург, — ведь это великий грех. Мы все потонем из-за тебя, греховодник!
— Он завирается, бедняжка, — сказал брат Жан. — Помоги нам, скотина ты этакая! Неужто ты не сдвинешься с места? Что ты там бормочешь сквозь зубы? Богом клянусь, если я останусь жив, то здорово отколочу этого ленивого чорта. Сюда, юнга, голубчик! Держись крепче, пока я не завяжу морской узел. Понократ, братец, вы там ушибетесь. Осторожнее, Эпитемон, ты можешь свалиться в люк. Боже милостивые! Что там случилось? Нос разлетелся вдребезги!
— Бу-бу-бу-бу! — стонал Панург. — Я больше не вижу ни земли ни неба. Осталась одна вода. Ах, если бы мне очутиться опять в Париже, в раскрашенном погребке у пирожника Иннокентия! Или в Селье, в винограднике аббатства! Лоцман! Не можете ли вы высадить меня на берег? Я отдам вам за это все мои деньги. Дорогие друзья, если мы не можем войти в гавань, давайте станем где-нибудь на рейде. Бросайте все ваши якоря! Друг мой, умоляю вас, бросьте лот. Может быть, здесь неглубоко?
— Берись за руль, — заревел лоцман, — подкрепи галс у фок-мачты! Ложись в дрейф! Румпель долой!
— Неужто до того дошло? — сказал Пантагрюэль. — Господи, спаси нас и помилуй!
— Ложись в дрейф! — кричал лоцман. — Теперь только чудо может спасти нас.
— Ну, поворачивайся, дьявол, — вторил брат Жан. — Ложись в дрейф! Дайте-ка мне глоток вина. Все равно, теперь оно пойдет ко всем чертям. Где моя фляжка? Вот так молния! Должно быть, сегодня у чертей великий праздник.
— Увы, — стонал Панург, — брат Жан, ты погубишь свою душу. Увы, увы, я тону, тону! Дайте же мне составить хоть клочок завещания…
— Ты бредишь! — сказал брат Жан. — Чтоб тебя черти взяли с твоим завещанием. Разве наш корабль стоит в гавани? Как ты отсюда выберешься, дурак ты этакий? Сегодня все черти развозились на море.
Тут послышался жалобный голос Пантагрюэля:
— Господи боже, спаси нас, мы погибаем!— сказал Пантагрюэль.
— Бу-бу-бу! — добавил сквозь зубы Панург.

Глава 19. О том, как буря окончилась и Панург снова сделался веселым малым

И вдруг посреди общего ужаса и смятения послышался громкий голос Пантагрюэля.
— Земля! Земля! — кричал Пантагрюэль. — Я вижу землю! Мужайтесь, дети мои! Мы недалеко от гавани. Смотрите, небо уже проясняется.
— Поднять паруса!— закричал шкипер. — Берись за руль! Румпель под ветер!
— Есть, — отвечали матросы.
— Смотрите, смотрите,— закричал, Эпитемон, — вон она, земля. Смотрите, как сверкает огонь на маяке! На пристани толпится народ.
— Обогни мыс! — приказал шкипер.
— Есть! — отвечали матросы.
— Вон уж и сторожевые суда идут к нам на помощь! — сказал шкипер. — Мужайтесь, ребята!

— Вот золотые слова! — сказал Панург. — Мужайтесь, дети, мужайтесь!
— Ах ты, чортов навоз! — сказал брат Жан. — Клянусь, ты у меня не получишь ни капли вина. Гимнаст, голубчик, тащи ко мне полный кувшин да прихвати пирога с ветчиной.
— Смотрите, — сказал Пантагрюэль. — Вот они, сторожевые суда. Я их прекрасно вижу. Там две барки, три галеры, пять английских судов, четыре гондолы и шесть фрегатов. Но кто вопит тут, словно драная кошка? Ведь, мы теперь в безопасности.
— Это Панурга трясет телячья лихорадка, — сказал брат Жан.
— Неправда! — вскричал Панург. — Все идет хорошо. Прошу вас, спустите меня на берег прежде всех. Мне надо обделать кое-какие делишки. Дайте-ка я вам помогу. Дайте я сверну этот канат. Вы думаете, я струсил? Ничуть не бывало. Правда, этот вал, который прокатился от кормы до носа, немного смутил меня. Но это только на один миг. Отдать паруса! Брат Жан, что бы сидите, сложа руки? Разве теперь время пить вино? Эй, матросы, поворачивайтесь живее! Так, так. Теперь все идет отлично.
— Если бы я работал так, как ты, — сказал брат Жан, — наверно, монастырского виноградника давным-давно уже не было бы на свете.

— Что я вижу? — продолжал Панург. — Брат Жан ровно ничего не делает. Придется прозвать его лодырем. А ведь видит, как я тружусь в поте лица, помогая этому славному матросу. Эй, дружище, какой толщины доски на этом корабле?
— Они толщиной в два пальца, — отвечал матрос.
— Господи, помилуй! — сказал Панург. — Значит, мы были на два пальца от смерти. Ха-ха-ха! Вы, вероятно, струсили не на шутку, любезнейший? Что касается меня, то я ничего не боюсь. Меня зовут Панург Бесстрашный. Мужайтесь, господа, мужайтесь. Спустите, пожалуйста, лестницу, чтобы сойти на берег. Эй, лодку ближе! Нужна ли вам еще моя помощь? Я работал, как вол, но, прошу вас, не жалейте моих трудов. Человек для того и создан, чтобы трудиться. Все лодыри — мошенники. Обратите внимание на брата Жана.
Он умирает со страху.
— Ну, дружище, — сказал брат Жан, — уж если кто сегодня и умирал со страху, то, верно, это ты сам. Но я должен сказать тебе, что трусил ты напрасно. Утонуть тебе не суждено. Ты будешь, несомненно, повешен или сожжен живым. Господа, кто желает иметь хороший дождевой плащ? Велите ободрать Панурга и накройтесь его шкурой. Клянусь своей рясой, вы не промокнете. Больше того, если вы упадете в воду — все равно не потонете. Панургова шкура не боится воды.
— Ладно! — сказал Панург. — В такую бурю поневоле растеряешься. Беды в том нет. Я хочу предупредить вас о другом. Вы помните, что в случае спасенья я обещал пожертвовать новый колокол в наш монастырь. Так имейте в виду: я разумел не большой колокол, который вешают на колокольню, но маленький колокольчик, вернее сказать — бубенчик для монастырской лошади. Прекрасный маленький бубенчик, чтобы лошадка позвякивала им на ходу. Предупреждаю вас,
чтобы потом не вышло недоразумения.
— Ах, мошенник! — сказал Эпитемон. — Ах, какой бесстыдный, наглый мошенник! Видали ли вы, господа, таких мошенников?! Он надул самого господа бога!

Глава 20. О том, как на острове Макреонов умирают древние герои

Наконец корабль благополучно пристал к берегу, и мы сошли на землю, измученные и голодные. Пантагрюэль сделал людям перекличку и велел каждому выдать новое платье. После этого на берег были снесены съестные припасы, и был устроен роскошный пир. Ели и пили наславу.
Местные жители тоже натащили всякой провизии. Пантагрюэль, в свою очередь, одарил их богатыми подарками. После обеда Пантагрюэль решил приняться за починку кораблей.
Местные жители вызвались помогать. Среди них было много плотников, слесарей, кузнецов,
и каждый знал свое дело как пять пальцев. Работа закипела. Остров, к которому мы пристали, назывался островом Макреонов. Он был очень велик, но население жило только по берегам, в трех больших портах. Вся средина острова была покрыта высоким диким лесом.

Один старый Макроб (так местные жители зовут своего старшину) показал нам все, что было на острове замечательного. В безлюдном тенистом лесу мы открыли несколько старинных, разрушенных храмов, несколько пирамид и гробниц о древними надписями. Одни надписи были сделаны иероглифами, другие — арабскими, третьи — славянскими буквами.
Пока Эпитемон списывал себе на память эти надписи, старик Макроб расспрашивал Пантагрюэля, как ему удалось в такую бурю провести свои корабли в гавань.
— Сама судьба позаботилась о нас, — сказал Пантагрюэль. — Ведь мы не купцы, которые ездят по морям ради наживы. Мы просто любознательные путешественники. Вот судьба и пощадила нас. Не скажете ли вы нам, — продолжал Пантагрюэль, — что нынче случилось с морем? Откуда налетела эта страшная буря?
Часто ли бывают бури в этих местах?
— Дорогие друзья, — отвечал на это Макроб, — вы прибыли на один из тех островов, которые в древности славились своим богатством и могуществом, теперь же, как видите, обеднели и пришли в упадок. В темном и обширном лесу, который вы можете отсюда видеть, обитают древние мудрецы и герои, теперь уже совсем дряхлые. Когда у них все благополучно — море спокойно,
и повсюду стоит прекрасная погода. Но когда кто-нибудь из них умирает, — мы слышим в лесу отчаянные вопли, на земле .появляются землетрясения, пожары, болезни, а в море начинается страшная буря вроде той, которую пришлось вам перенести.
— Всякого такого мудреца можно сравнить с факелом, — сказал Пантагрюэль. — Пока факел горит, он светит всем и каждому, и люди благодарны ему за это. Но лишь только он погаснет, воздух наполняется ужасным чадом, и люди не знают, как от него избавиться.
— Разве герои умирают? — спросил брат Жан. — Клянусь вам, я думал, что они бессмертны…
— Не все, — отвечал Пантагрюэль. — В старости даже боги умирают. Послушайте, я расскажу вам по этому поводу одну старинную легенду.
«Однажды купеческий корабль, нагруженный различными товарами, плыл из Греции в Италию. Внезапно ветер стих, и путешественников отнесло к острову Паксосу. Был уже вечер. Одни из путешественников ужинали, другие легли спать. Вдруг с острова донесся громкий крик: «Фамус!» Путешественники испугались. Фамус был штурманом на корабле, и родом он был из Египта «Фамус!» позвал голос во второй раз. Никто не отвечал. Все молчали и дрожали. Тогда голос раздался в третий раз, и он был уже похож на раскат грома. Тут Фамус выступил вперед и сказал: «Я здесь! Что тебе нужно? Кто ты такой?» Тогда голос приказал Фамусу объявить всем народам, что великий бог Пан умер. Услышав эти слова, матросы перепугались и стали совещаться между собой — промолчать или объявить, что приказано. Но Фамус решил, что если он благополучно прибудет в порт, то исполнит приказание. В порт прибыли благополучно. И вот Фамус взошел на нос корабля и, обернувшись лицом к берегу, объявил, что великий бог Пан умер. Не успел он договорить последних слов, как на берегу послышались громкий плач, вздохи и рыдания. Новость быстро дошла до Рима. Римский император Тиберий призвал к себе Фамуса и, услышав его
рассказ, поверил ему».

Пантагрюэль, рассказав легенду, замолчал и в глубокой задумчивости поник головой. Вскоре мы увидали, как слезы, величиною со страусовое яйцо, покатились из его глаз. Убей меня бог, если я соврал хотя в одном слове!

Глава 21. О том, как Пантагрюэль прошел мимо острова Скрытного, где царствовал Великий Пост

Когда корабли были исправлены и свежая провизия запасена, мы простились с макреонами и двинулись дальше. Стояла чудесная ясная погода. Около полудня Ксеноман заметил на горизонте большой остров.

— Это остров Скрытный, — сказал Ксеноман. — На нем царствует Великий Пост.
— Я хотел бы с ним познакомиться, — сказал Пантагрюэль. — Намерены ли вы пристать к этому острову?
— Сударь, — сказал Ксеноман, — я не советую вам делать этого. Во-первых, мы должны будем сделать большой крюк, а, во-вторых, вы не найдете там ничего интересного. Великий Пост — государь скучный и неприятный.
— В таком случае, — сказал Пантагрюэль, — расскажите нам о нем, что вы знаете.
— С удовольствием, — сказал Ксеноман. — Этот король — великий пожиратель гороха, селедок и горчицы. Малых детей сечет он немилосердно. Постоянно таскает с собой кучу индульгенций. С утра до вечера хнычет, словно маленький. На свадьбы никогда не ходит. На обед ему полагаются бобы, улитки да зеленый салат. Поэтому вид у него хуже, чем у скелета. Мы еще услышим о нем, когда будем проходить мимо острова Угрюмого, где живут Мясные Колбасы. Дело в том, что Мясные Колбасы — смертельные враги Великого Поста. Они с ним постоянно воюют. И если бы им не помогала Широкая Масленица, их добрая покровительница и соседка, то этот негодяй Пост перебил бы всех Колбас до последней.

— Ах, какой негодяй! — воскликнул брат Жан. — Воевать с чудесными Мясными Колбасами! Вернемся назад, друзья. Разнесем этого поганца.
— Сражаться с Постом! — вскричал Панург. — Клянусь всеми дьяволами, я еще не так глуп. Ведь мы попадемся между Постом и Колбасами, словно между молотом и наковальней! Очень нужно! Поплывем дальше.
Мое вам почтенье, господин Великий Пост! Прочь, прочь отсюда!
— Вы очень хорошо описали нам, как Великий Пост проводит время, — сказал Пантагрюэль Ксеноману. — Теперь расскажите нам, какой он с виду.

— Это нетрудно сделать, — отвечал Ксеноман. — Слушайте:
Затылок у него — как фонарь.
Ногти — как штопор.
Ноги — как гитара.
Пятки — как тумбы.
Колени — как скамейка.
Когда он плюет — появляются корзины с артишоками.
Когда сморкается— появляются соленые угри.
Когда плачет— треска на постном масле.
Когда чихает— банки с горчицей.
Когда зевает— горшки с гороховой похлебкой.
Когда храпит— ящики с сухими бобами.
Когда вздыхает — кружки для индульгенций.
Когда бранится— мартовские коты.
— Вот так урод! — сказал брат Жан. — Хорошо бы с ним встретиться. Я вызвал бы его на поединок.
— Рассказ нашего друга Ксеномана напомнил мне старинную легенду о Красоте и Уродстве, — сказал Пантагрюэль.
— Что это за легенда? — спросил брат Жан. — Я и не слыхал о ней, прости, господи.
— Извольте, я расскажу, — сказал Пантагрюэль.— В древние времена родились на земле Красота и Уродство. Красота была самое красивое существо на свете, а Уродство — самое безобразное. Голова у него была круглая, как шар; уши ослиные; глаза выпученные, словно у рака; ноги круглые; руки — вывернутые назад. Ходило Уродство колесом, а стояло на голове, вверх ногами.

«Я красивее всех на свете, — говорило Уродство. — У меня самая совершенная походка. Колесом ходят все звезды и светила небесные. Вот и я хожу колесом, подражая светилам. Иные полагают, что стоять на голове, Вверх ногами — некрасиво. Я думаю — наоборот. Ведь наши волосы все равно что древесные корни, а руки — все равно что ветви. Деревья стоят, опираясь в землю
корнями, — то же делаю и я. А руки? Очень хорошо, что они у меня выворочены назад. По крайней мере, я могу защитить себя с тыла. Спереди у меня есть зубы. Зубами я могу не только пережевывать пищу, но также и защищаться, когда это понадобится. Вот и выходит, что я — самое красивое и совершенное существо на свете».
Уродство привлекало на свою сторону всех дураков, безумцев и лишенных разума людей. Кроме того, оно породило старых олухов, ханжей-пустосвятов, притворщиков, лицемеров и всяких других уродливых и безобразных чудовищ.
— А Великий Пост — это любимое детище Уродства, — сказал Ксеноман. — Мы очень хорошо сделали, что не заехали к этому пустосвяту. Берегитесь Великого Поста, добрые люди. Берегитесь и не попадайтесь ему в лапы!

Глава 22. О том, как Пантагрюэль сразил чудовищного Морского Змея

Ровно в полдень на горизонте показался остров Угрюмый. Невдалеке от острова Пантагрюэль заметил чудовищного Морского Змея, который, пыхтя и храпя, плыл навстречу путешественникам. Из его пасти поднимался высокий столб воды. Казалось, это огромный водопад падает с утеса и грозит затопить суда, словно ореховые скорлупки.
Тотчас же на «Таламеге» заиграли сигнальные трубы. По этому сигналу корабли построились треугольником, вроде того, как строятся журавли, когда они улетают в теплые земли. Во главе треугольника стал «Таламег». Команда приготовилась к бою.
Едва только брат Жан вместе с бомбардирами занял на носу корабля свое боевое место, как Панург принялся вопить пуще прежнего.

— Увы! увы!-— вопил он. — Это чудовище проглотит наши корабли как пилюли. Поглядите-ка на него! Мы погибли, погибли!
— Не бойтесь, — сказал Пантагрюэль, — я проткну его как цыпленка.
— Господи, помилуй! — сказал Панург. — Как же мне не бояться, когда он под носом?
— Что ж из этого? — сказал Пантагрюэль. — Брат Жан вчера предсказал вам вашу судьбу. Вода вам не грозит погибелью. Наоборот, она спасет вас от всех бед.
— Рассказывайте!— говорил Панург. — А вдруг брат Жан перепутал? Увы, увы! Змей совсем близко. Смотрите, вон он! О, как ты ужасен, как ты отвратите лен! Сколько народу ты уже потопило, отвратительное чудовище! Видеть тебя не могу, дьявол ты этакий. Проваливай к чорту! Проваливай!

Подплыв к кораблям, Змей принялся окатывать их как из бочки. Стрелы, копья, мечи и всякое дреколье полетели на него со всех сторон. Брат Жан не жалел трудов. Артиллерия гремела и палила в Змея без передышки. Но все было напрасно: пушечные ядра исчезали
в его шкуре и не причиняли чудовищу никакого вреда.
Тогда Пантагрюэль решил, что пора действовать. Он выпрямился во весь свой рост и показал свое искусство как нельзя лучше.
Говорят, что бродяга Коммод, римский император, так ловко стрелял из -лука, что его стрелы пролетали между пальцами детей, ничуть их не задевая. Рассказывают также, что древние французы были отличными стрелками. Перед охотой они будто бы смазывали наконечники своих стрел чемерицей. Убитый зверь делался от этого приятнее на вкус. Прославляют также и древних скифов за их искусство меткой стрельбы. Некогда они отправили к персидскому царю Дарию посла. Посол молча вручил царю птицу, лягушку, мышь и пять стрел. «Что это значит?» спросил Дарий. Посол отвечал, что ему запрещено говорить. Дарий дивился и не знал, что подумать. Наконец один из его военачальников разгадал загадку. «Скифы, — сказал он, — своими дарами говорят нам: «Если персы не летают, как птицы, по воздуху; если они, как мыши, не прячутся в земле и, как лягушки, не скрываются под водою, — то все они будут перебиты стрелами скифов».

Благородный Пантагрюэль в искусстве стрельбы и метания дротика не имел себе равного. Своими огромными дротиками он открывал устричную раковину на расстоянии тысячи шагов. Своими стрелами он издалека снимал нагар со свечи, не потушив ее. Выпуская стрелы одну за другой, он издали перелистывал ими молитвенник брата Жана, да так ловко, что стрелы ничуть не рвали бумаги. На этот раз Пантагрюэль так метко кинул в Змея свое копье, что пробил ему обе челюсти вместе с языком. Копье застряло в челюстях, и Змей больше не мог открыть рта, чтобы пустить воду. Затем двумя копьями Пантагрюэль выбил чудовищу глаза. И вот все увидали, как Змей с тремя рогами на голове завертелся с боку на бок, ослепленный, оглушенный и умирающий. Чтобы добить чудовище, Пантагрюэль пустил еще пятьдесят копий, и все они попали ему в спину. Умирающий Змей опрокинулся брюхом вверх и поплыл по течению, словно гигантская сколопендра.

Глава 23. О том, как Пантагрюэль сошел на остров Угрюмый, древнее жилище Мясных Колбас

Гребцы «Таламега» вытащили убитого Змея на берег. Они решили разрубить чудовище на части, чтобы вынуть из него почечный жир. Сошел на остров и Пантагрюэль. Здесь, на опушке большого красивого леса, из которого вытекал чистый ручеек, мы разложили кухонные очаги, чтобы приготовить обед. Когда кушанье было готово, брат Жан позвонил в колокол. Матросы кинулись
расставлять столы и распределять приборы.
За обедом Пантагрюэль заметил, как несколько небольших зверьков молча пробежали по опушке и взобрались на высокое дерево.
— Что это за зверьки? — спросил он у Ксеномнан. — Издали они похожи на куниц или горностаев.
— Это Мясные Колбасы, — отвечал Ксеноман.— Мы на острове Угрюмом, о котором я вам уже говорил. Здесь обитают Мясные Колбасы, те, что ведут смертельную войну с Великим Постом. Сейчас они, вероятно, испугались нашей канонады и выслали на берег свою разведку.
— А нельзя ли их помирить? — спросил Пантагрюэль. — Я охотно занялся бы этим делом, чтобы положить конец кровопролитию.
— Это невозможно, — отвечал Ксеноман. — Года четыре назад я был в этих местах и пытался помирить их друг с другом. Сперва дело пошло отлично. Был составлен мирный договор. Оставалось только подписать его. Но тут Великий Пост заупрямился. Он соглашался мириться с Мясными Колбасами, но зато не желал признавать Диких Колбас и Горных Сосисок. А надо сказать, что Дикие Колбасы и Горные Сосиски — лучшие союзники Мясных Колбас. Так ничего и не вышло.
Правда, одно время враги как будто немного смягчились. Но когда Колбасы на своем соборе объявили Пост нечистым и всех его союзников решили изгнать из своей земли, — Великий Пост страшно ожесточился, и вражда пошла пуще прежнего. Нет, тут ничего не поделаешь. Легче помирить кошку с мышами, чем Пост с Мясными Колбасами.
В это время брат Жан заметил, как двадцать пять или тридцать молодых стройных Колбас промаршировали по направлению от гавани к городу.
— Как бы тут не вышло какого недоразумения! — сказал брат Жан Пантагрюэлю. — Эти почтенные Колбасы могут, чего доброго, смешать вас с Постом, хотя вы на него вовсе не похожи. Перестанем же пировать и приготовимся к защите.
— Да, это не лишнее, — сказал Ксеноман. — Колбасы — большие предательницы, и никогда нельзя раскусить, что они замышляют. Пантагрюэль встал из-за стола и пошел посмотреть,
что делается в лесу. Скоро он вернулся и сказал нам, что наткнулся на засаду. Засада сидела в лесу, налево от нашего лагеря, и состояла из больших жирных Колбас. Направо, в полуверсте от стоянки, под звуки труб, волынок и барабанов шел прямо на нас целый колбасный батальон.

Пантагрюэль насчитал в нем семьдесят восемь знамен и решил, что народу в нем не меньше
сорока двух тысяч. Судя по гордой походке и воинственным лицам, это были опытные и закаленные воины. Первые ряды были вооружены с головы до ног и держали в руках длинные, хорошо, отточенные пики. По флангам шли толпы Диких Колбас, толстых Паштетов и Горных Сосисок. Все это были рослые, воинственные и свирепые островитяне.
Пантагрюэль встревожился и собрал нас на военный совет. Совет постановил держаться настороже.
И вот Пантагрюэль приказал Гимнасту вызвать на остров солдат с кораблей «Винная Чаша» и «Виноградная Корзина». «Винной Чашей» в то время командовал капитан Потрошитель, а «Виноградной Корзиной» — капитан Колбасник-младший.
— Давайте, я схожу за солдатами,— предложил Панург. — Гимнаст вам может пригодиться во всякую минуту.
— Клянусь моей дубинкой, — сказал брат Жан, — ты хочешь улепетнуть от битвы, прохвост! Да и не велика потеря! Будешь только плакать да стонать, чорт бы тебя побрал.
— Нет, я вернусь, вернусь, — отвечал Панург. — Только прикажите, чтобы эти гадкие Колбасы не лазили на корабли. В то время, как вы будете сражаться, я буду молить бога, чтобы он послал нам победу.
— Проваливай, трус! — сказал Эпитемон. — Мы, конечно, сумеем постоять за себя, если Колбасы нападут на нас. Недаром наших храбрых капитанов зовут Потрошитель и Колбасник. Они сумеют расправиться с Колбасами.
Скоро капитаны явились вместе со своими отрядами. Пантагрюэль сказал им на дорогу несколько напутственных слов. Он запретил капитанам первым вступать в бой. Солдаты должны были действовать только в том случае, если Колбасы первыми нападут на них. Пароль был выбран «Масленица».

Глава 24. О том, как повара Пантагрюэля сражались с мясными колбасами

Что вы скалите зубы, бездельники, читая мою правдивую повесть? Может быть, вы не верите, что все происходило именно так,, как я вам рассказываю? Это ваше дело. Хотите — верьте, а не хотите — ступайте и поглядите сами. Все это происходило на острове Угрюмом. А Колбасы там живут, в этом нет никакого сомнения. Припомните-ка, что сказано в священном писании. Помните, как змей соблазнил Еву отведать запретного яблока? А вам известно, что этот змей был похож на
Колбасу? Больше того, в некоторых духовных академиях и до сих пор учат, что этот соблазнитель был настоящей колбасой и звали его Штифал.
Или возьмем швейцарцев. Теперь — это воинственный, смелый народ. А кто знает, не были ли они
раньше Колбасами? Я бы не поручился за это.
Если все эти рассуждения вас не убеждают, милостивые государи, то не угодно ли вам отправиться в какую-нибудь приморскую деревушку и справиться там, какого вида сирены? Говорят, что в старые времена рыбаки часто ловили их в свои сети. Так вот, сирены были полуженщинами-полуколбасами. Это всем известно. Перестаньте же скалить зубы и поверьте, что в этой книге нет ни словечка выдумки.
Но вернемся к нашему рассказу.

Когда брат Жан увидел наступление Колбас, он сказал:
— Ого, я вижу, что баталия будет знатная. Было бы лучше, друзья, если бы вы возвратились на корабли. Я со своими людьми берусь расправиться с этим полчищем.

— Какие же у вас люди? — спросил Пантагрюэль.
— Поройтесь-ка у себя в памяти, — сказал брат Жан. — Помните, когда царь Навуходоносор осаждал Иерусалим, он сделал военачальником своего повара Набузардана?
— Ну и что же? — спросил Пантагрюэль.
— Вот мне и кажется, — сказал брат Жан, — что повара лучше нашего расправятся с этими Колбасами. Ведь им и раньше приходилось заниматься этим делом. Ей-богу, я беру себе под команду всех наших поваров.
— Делайте, как знаете,— сказал Пантагрюэль. — Мне нравится ваша затея. Я останусь здесь и буду наблюдать, чем окончится ваша кухонная битва.

Брат Жан тотчас же отправился в походные кухни.
— Дети, — сказал он поварам, — я хочу покрыть вас неувядаемой славой. Сегодня вы совершите невиданные подвиги. Да здравствуют кухонные герои! Пойдемте сражаться с негодницами-Колбасами. Я буду вашим капитаном. Выпьем, друзья! Смелым бог владеет!
— Умные речи приятно и слушать, — отвечали повара. — Мы к вашим услугам. Под вашей командой и умереть не страшно.

— Зачем же умирать? — сказал брат Жан. — Пусть умирают Колбасы, а не мы. Итак, построимся в боевом порядке. Нашим паролем будет «Набузардан». Тут по приказанию брата Жана господа инженеры построили из бревен огромную деревянную свинью. Это была удивительная военная машина, которая могла метать в неприятеля каменные ядра и большие стальные стрелы. Внутри свиньи свободно помещалось человек двести солдат.
Когда свинья была готова, ее выкатили вперед и поставили на открытом месте.
После этого в свинью вошли все повара, какие только были в команде. Последним вошел брат Жан и запер за собой двери изнутри на крепкую железную щеколду.

Колбасы между тем подходили все ближе да ближе. Наконец они подошли настолько, что стало видно, как они размахивают своими копьями.
Навстречу к ним выехал Гимнаст. Он издали поклонился Колбасам и закричал во все горло:
— Остановитесь! Мы все — ваши добрые приятеля. Мы заодно с вашей союзницей — Масленицей!
Но тут к Гимнасту подскочила толстая Ливерная Колбаса и хотела схватить его за горло.
— Ах, вот ты как! — сказал Гимнаст.
С этими словами он обнажил свой меч и перерубил Колбасу на две части. Великий боже, до чего она была жирна! Верите ли, у нее на брюхе было пальца на четыре сала!
Мясные Колбасы кинулись на Гимнаста и повалили его на землю. На помощь к нему бросился Пантагрюэль со своими солдатами. Началась общая свалка. Потрошитель потрошил Колбас. Колбасник-младший рубил Сосисок. Пантагрюэль подсекал им колени. Что же касается брата Жана, то он притаился внутри свиньи и спокойно наблюдал за кровавым побоищем.
Вдруг раздался страшный крик. Это отряд Сосисок, стоявший в засаде, неожиданно выскочил на Пантагрюэля.
Тут брат Жан открыл двери свиньи и вышел оттуда вместе со своей командой. В воздухе засверкали сковородки, противни, кухонные ложки, щипцы, горшки, ступки, кочерги, ухваты. Повара построились в ряды и ударили на Сосисок, завывая во все горло:
— Набузардан! Набузардан!
В отряде Сосисок произошла паника. Колбасы, заметив подкрепление, обратились в бегство, точно сам дьявол гнался за ними. Брат Жан крошил их как цыплят. Повара тоже от него не отставали. Жалко было смотреть: все поле было усеяно мертвыми Колбасами.
И, конечно, в этот день погибло бы все колбасное отродье, если бы сама судьба не сжалилась над ним. Хотите — верьте, хотите — нет, но в это время с севера прилетел огромный крылатый кабан. Крылья у него были словно у ветряной мельницы, щетина — ярко-красная, как у фламинго; глаза огненные, как карбункул; уши зеленые, как изумруд; зубы желтые, как топаз; нога прозрачные, как брильянт, и такие же красивые, как у гуся лапчатого.

И хотя все время стояла ясная погода, при этом ударил такой гром, что все солдаты перепугались. Что же касается Колбас, то они побросали оружие и повалились перед чудовищем на колени. При этом они не говорили ни слова и только протягивали, к чудовищу руки словно на молитве. Брат Жан все еще рубил Колбас и сажал их на вертелы. Тут Пантагрюэль приказал трубить отбой. Труба заиграла, и битва прекратилась. Чудовище между тем несколько раз пролетело над полем битвы и сбросило на землю двадцать семь бочек с горчицей. После этого оно поднялось вверх и исчезло в воздухе, непрерывно крича:
— Масленица! Масленица! Масленица!

Глава 25. О том, как Пантагрюэль вел переговоры с королевой Колбас

Чудовище улетело и больше не появлялось. Обе армии молча стояли друг перед другом, не зная, что им делать дальше. Тут Пантагрюэль пожелал вступить в переговоры с королевой Колбас, которая сидела в своей карете, около знамен.
Королева вышла из кареты, любезно поздоровалась с Пантагрюэлем и попросила у него извинения. Дело в том, что разведка донесла ей, будто на остров высадился Великий Пост, старинный враг Мясных Колбас. Поэтому Колбасы и напали на Пантагрюэля. В заключение королева просила принять их в свое подданство. В знак своей дружбы она обещала каждый год посылать Пантагрюэлю семьдесят восемь тысяч королевских Мясных Колбас для закуски перед обедом.
Королева выполнила свое обещание и на следующий же день послала Гаргантюа шесть кораблей с королевскими Колбасами. Гаргантюа переслал этот подарок королю Парижа. Но, то ли от перемены климата, то ли от недостатка горчицы, почти все эти Колбасы умерли прежде, чем попали на королевский стол. По приказу короля их всех похоронили на том месте Парижа, которое и до сих пор называется «Колбасная мостовая».

Пантагрюэль вежливо поблагодарил королеву, простил ей все обиды и подарил ей маленький перламутровый ножичек. Затем он спросил королеву о чудовище: откуда оно появилось и зачем сбросило на землю бочки с горчицей? Королева ответила, что это Великий Кабан, основатель и родоначальник всего Колбасного племени. Колбасы, как известно, делаются из свинины; поэтому Кабан и считается их родоначальником. Что же касается горчицы, то она для раненых Колбас — лучшее лекарство. Раненые Колбасы от нее тотчас же выздоравливают, а мертвые воскресают.

После этого Пантагрюэль простился с королевой и возвратился на свой корабль. Деревянную свинью тоже втащили на палубу. И вот вся флотилия медленно отошла от берега и двинулась вперед — навстречу новым приключениям.

Глава 26. О том, как Пантагрюэль прибыл на остров Ветряный

Два дня Пантагрюэль плыл без всяких приключений. На третий день мы высадились на остров Ветряный, и то, что я там увидел, привело меня в крайнее удивление. Дело в том, что жители этого острова питаются одним только ветром. Кроме ветра, они ничего не пьют и не едят. На крышах домов у них построены большие флюгера. В садах сеют траву, которая называется «ветреница».

Простой народ питается поддувалами, веерами, опахалами. Богатые люди живут ветряными мельницами. Когда у них бывает пир, столы ставят под самые мельничные крылья, и потом угощаются ветром наславу. За обедом обыкновенно спорят, какой ветер вкуснее. Один хвалит сирокко, другой — юго-западный ветер, третий — юго-восточный и так далее.

Больных на этом острове лечат сквозняком.

Гуляя по острову, мы встретили трех распухших толстяков, которые шли наблюдать полет ржанок. Говорят, что эти птицы тоже живут одним ветром. Поэтому тут их великое множество.
И подобно тому, как мы с вами, отправляясь на прогулку, берем с собой завтрак, так и здешние жители привязывают к кушакам хорошенькие мехи. Стоит кому-нибудь проголодаться — мехи пускают в ход и получают сколько угодно вкусного ветра.
Пантагрюэлю все это очень понравилось.
— Как легко живется вам на свете, — сказал он начальнику острова. — За ветер ведь платить не надо.
Стоит только ему подуть — вот вам и обед готов.
— Нет, — сказал начальник, — есть и у нас свои несчастья. Бывает так, что в обеденное время вдруг пойдет дождь и ветер прекращается. Тогда нам не из чего готовить себе кушанье. Но, кроме того, — продолжал начальник, — о нами случаются настоящие бедствия. Дело
в том, что неподалеку отсюда, на острове Сумятице, живет великан, по имени Бренгнариль. Этот великан каждый год страдает расстройством желудка и, по совету врачей, приезжает лечиться на наш остров. Здесь он, вместо пилюль, глотает наши ветряные мельницы, до которых он большой охотник. Этим он доводит нас до такой нищеты, что многие из нас умирают с голоду.
— Как же вы защищаетесь от этого великана? — спросил Пантагрюэль.
— Однажды, — сказал начальник, — нам посоветовали перед его приездом посадить в наши мельницы множество петухов и кур. Мы так и сделали. Великан приехал и разом их проглотил. Действительно, он чуть было не умер. Петухи горланили у него в животе, куры, как сумасшедшие, летали по желудку, — от этого великан повалился в обморок, и с ним сделались такие страшные судороги, словно змея заползла в его желудок.
— Как же он вылечился от этой болезни? — спросил Пантагрюэль.
— Ему доктора посоветовали, — сказал начальник, — принять пилюли из лисиц. Лисицы передушили всех петухов и кур, но сами не пожелали выйти обратно. Тогда великан принял пилюли из гончих собак. Собаки переловили лисиц, и великан снова выздоровел. Вот в чем наша беда.
— Успокойтесь, добрые люди, — сказал Ксеноман. — Великан Бренгнариль больше вас не потревожит. В прошлом году я был на острове Сумятице и узнал, что великан Бренгнариль, пожиратель ветряных мельниц, умер. Он подавился куском свежего масла, который, по совету
врачей, собирался проглотить перед натопленной печкой.

Глава 27. О том, как Пантагрюэль высадился на острове Папефигов

На другое утро мы высадились на острове Папефигов, которые когда-то были богаты, свободны и назывались Весельчаками. Теперь этот народ беден, несчастен и до нитки разорен Папиманами. Дело было так. Однажды, во время большого праздника, Весельчаки отправились на соседний остров Папиманию, где было большое торжество. На этом торжестве был обычай выставлять напоказ народу большой портрет папы римского. Увидав этот портрет, один из Весельчаков не выдержал и показал ему фигу. В отместку за это, Папиманы через несколько дней напали на остров Весельчаков и перерезали всех взрослых мужчин. С тех пор остров пришел в полное запустение. Жалкие остатки Весельчаков сделались рабами Папиманов и стали называться Папефигами, то есть показавшими папе фигу. Каждый год на них обрушиваются град, ураган, чума,
голод и всякие другие бедствия.

При виде такой нищеты, мы решили долго на острове не оставаться. Из любопытства мы зашли только в небольшую полуразрушенную часовню, которая: стояла на самом берегу моря. В часовне мы заметили огромную купель с водой. В купели лежал какой-то человек. Весь он был в воде, и только кончик носа торчал наружу — для дыхания. Вокруг купели стояли три бритых патера и читали по молитвеннику заклинания от бесов.

— Боже мой, — сказал Пантагрюэль, — это еще что за комедия? Что вы делаете с этим беднягой, добрые люди?
В ответ на это, Пантагрюэлю рассказали следующую удивительную историю.

Глава 28. О том, как один Папефиг обманул чорта

Однажды один Папефиг (тот самый, который лежал теперь в купели) пахал свое поле и сеял на нем полбу. Как раз в это время один молодой чорт отпросился у главного дьявола на землю и отправился проказничать на остров Папефигов. Чорт был совсем никудышный. Он не умел еще греметь громом, не умел побивать хлеб градом, разве только портил иногда капусту да петрушку. Вдобавок, он был неграмотный и плохо разбирался, что к чему.
Чорт прискакал на остров, увидал мужика и спрашивает:
— Ты что делаешь, мужик?
— Разве не видишь? — отвечал крестьянин. — Сею полбу. Надо же чем-нибудь кормиться на будущий год.
— Прекрасно, — сказал чорт, — но. ведь поле-то не твое. С того самого дня, как вы показали папе фигу, вся ваша земля принадлежит нам, чертям. Но ты не смущайся. Сеять хлеб — не мое дело. Продолжай свою работу, как будто ничего не случилось. Когда придет время жатвы, мы разделим урожай пополам.
— Делать нечего, — отвечал крестьянин, — пополам, так пополам.

— Я думаю так, — сказал чорт: — один возьмет себе то, что вырастет над землей, а другой — то, что останется в земле. Выбирать буду я, потому что я — чорт древнего, благородного происхождения, а ты — простой мужик. Я выбираю то, что останется в земле. Когда наступит жатва?
— В июле месяце, — отвечал крестьянин.
-— Так вот, в июле, месяце я вернусь, — сказал чорт, — а пока пойду забавляться с монахами и разными другими мошенниками. Трудись, мужик, трудись. До свиданья.
В половине июля чорт явился с целым эскадроном маленьких чертенят. Опять встретил мужика и говорит ему:
— Ну, мужик, как ты без меня поживаешь? Давай делиться.
— Что же, давай, — отвечал крестьянин.
Вот крестьянин сжал хлеб, обмолотил его, провеял, осыпал в мешки и повез продавать на рынок.
А чорт с чертенятами выкопал все корешки, связал их в охапки и тоже вывез на продажу.
Крестьянин продал свой хлеб, набил деньгами старый полусапожок, который висел у него на кушаке, и стоит себе, посмеивается.
Черти же не продали ничего. Мало того, над ними издевался весь рынок, так что они от стыда готовы были сквозь землю провалиться.
Когда рынок закрылся, чорт сказал крестьянину:
— Ну, мужик, на этот раз ты меня надул. Но имей в виду: в следующий раз это тебе не удастся.
— Господин чорт, — отвечал крестьянин, — как же я мог вас надуть? Ведь вы первый выбирали. Конечно, вы еще молоды и неопытны. Вы надеялись выкопать из земли все зерна, которые я посеял. А вышло так, что эти зерна проросли и дали новые, которые я только что продал. Вот и выходит, что вы сами выбрали себе худшую часть.
— Довольно болтать, — сказал чорт. — Чем ты засеешь наше поле на будущий год?
— Как добрый хозяин, я должен засеять его репой, — отвечал крестьянин.
— Ладно, — сказал чорт. — Посей как можно больше репы. Я буду оберегать ее от бури и града. Но только знай, что на этот раз я возьму себе то, что вырастет на земле. Что останется в земле — можешь брать себе. Трудись, мужик, трудись. А я пока отправлюсь за душами еретиков. Говорят, что если их хорошенько поджарить, получается превосходное кушанье. Как раз нынче у господина дьявола колики. Такой роскошный обед будет ему полезен.
Когда наступило время жатвы, чорт возвратился с целым эскадроном придворных чертей. Опять стали делиться. Черти сняли всю ботву, а крестьянин вырыл из земли чудесную крупную репу и ссыпал ее в мешки. После этого все вместе отправились на рынок.
Репу у мужика тотчас же раскупили, а над чертями посмеялись больше прежнего.
— Ну, мужик, — сказал чорт, — вижу я, что ты снова меня обманул. Я хочу покончить с тобой и с полем. Вызываю тебя на поединок. Мы будем Чесать друг друга ногтями. Кто кого перечешет, тот и победитель. Победителю достанется все поле. Через неделю мы займемся этим. А теперь я пойду соблазнять ябедников и судейских чиновников. Правда, они сами нам заявили, что принадлежат дьяволу. Но дьявол до них не большой охотник. Он отсылает их обыкновенно чертям, которые служат кухонными мужиками, а себе берет только тех, которые хорошо просолены. Надо тебе сказать, что господин дьявол прекрасно разбирается в кушаньях. Закусывает он всегда монахами и находит, что они очень вкусны. В прежние времена он любил завтракать школьниками, но теперь школьников так здорово начиняют в школах законом божиим, что к ним и не приступиться. На обед дьяволу подают адвокатов и других мошенников, которые грабят бедных людей. На ужин идут купцы, ростовщики и другие грабители. Трудись, мужик, трудись. Через неделю мы с тобой увидимся.
Крестьянин вернулся домой задумчивый и печальный. Жена встревожилась. Чего доброго, не обокрали ли его на рынке? Но нет, сапожок был туго набит деньгами. В чем же дело?
Крестьянин ей все рассказал.
— Ну, это пустяки, — сказала жена. — Ничего худого с нами не случится. Я уже придумала, как провести чорта.

— Конечно, — согласился крестьянин, — я могу отказаться от поединка и уступлю ему поле так.
— Пустяки, пустяки, — отвечала старуха, — предоставь мне все дело и будь спокоен. Ты же сам говоришь, что это молодой и неопытный чорт. Я заставлю его вернуть нам поле и оставить нас в покое. Будь это старый чорт, дело было бы труднее.
Как раз в тот самый день, когда Пантагрюэль прибыл на остров Папефигов, чорт должен был явиться к крестьянину в третий раз. Чуть свет крестьянин исповедался, причастился и, по совету священника, спрятался в купели, где его и увидал Пантагрюэль.
Пока Пантагрюэлю рассказывали эту диковинную историю, пришло известие, что старуха, действительно, ловко провела чорта, и поле осталось за крестьянином.
Дело было так. Накануне старуха зарезала барана, вытащила потроха и припрятала их до поры до времени. На следующий день явился чорт.
— Эй, мужик! — закричал он. — Выходи пробовать, чьи ногти острее!
Никто не отзывался. Чорт смело вошел в дом. Видит — на полу лежит старуха и стонет.
— Что это значит? — спросил чорт. — А где же мужик?
— Ах, — отвечала старуха, — этот злодей погубил меня. Ах, он подлец, ах, палач, ах, разбойник! По его милости я умираю, добрые люди!
— Что же он сделал? — спросил чорт. — Говори мне, не бойся. Ужо я его отделаю.
— Да как же! — сказала старуха. — Он уговорился чесаться с вами и сегодня для пробы царапнул меня мизинцем. Ах, пропала моя бедная головушка! Взгляните сами: из меня вывалились все потроха.
О этими словами старуха схватила бараньи потроха и швырнула их на пол.
— А теперь, — добавила она, — этот негодяй пошел в кузницу точить себе когти. Вы пропали, господин чорт! Спасайтесь, покуда целы! Говорю вам, бегите: он может вернуться в любую минуту.
Чорт, увидав потроха, испугался и кинулся прочь. О тех пор он больше не появлялся, и крестьянин работал на своем поле без всякой помехи.

Пантагрюэль, выслушав до конца эту историю, приказал подарить разоренным Папефигам из своей казны восемнадцать тысяч золотых. После этого мы возвратились на свои корабли, размышляя о бедствиях людей и человеческой несправедливости.

Глава 29. О том, как Пантагрюэль прибыл на остров Папиманов

Покинув разоренный остров Папефигов, мы поплыли дальше. Стояла ясная, солнечная погода, когда перед нашими глазами открылся блаженный остров Папиманов, поклонников папы римского. Едва только корабли вошли в порт, как от берега отделилась лодка и поплыла к нам навстречу. В лодке сидели четыре человека. Один из них был в монашеской рясе и в грязных
сапогах. Другой был одет сокольничим. В руке он держал чучело птицы. Третий был стряпчий. Через плечо у него висел большой мешок, битком набитый судебными повестками. Четвертый казался виноградарем из-под Орлеана. На нем были славные полотняные башмаки, на руке висела корзинка, а из-за кушака торчал блестящий серп.
Островитяне подъехали к нашим кораблям и закричали во весь голос:
— Видели ли вы его, странники? Видели ли вы его?
— Кого его? — спросил Пантагрюэль.
— Его самого, — отвечали они.
— Кто же это такой? — спросил брат Жан. — Клянусь честью, ему не поздоровится, попадись он мне в лапы.
Брат Жан вообразил, что островитяне спрашивают их о каком-нибудь сбежавшем разбойнике.
— Как? — удивились островитяне. — Вы, странники, не знаете единого?
— Друзья мои, — сказал Эпитемон, — мы не понимаем друг друга. Объясните, пожалуйста, о ком идет речь?
— Мы говорим о том, кто есть, — отвечали они. — Видели вы его когда-нибудь?
— Церковь учит нас, — сказал Пантагрюэль, — что тот, кто есть, это бог. Бога мы, конечно, не видали.

— Мы говорим не о небесном боге, —отвечали островитяне. — Мы говорим о боге земном. Видали ли вы его?
— Клянусь честью, — сказал Карпалим, — они говорят о папе римском.
— Да, да, — отвечал Панург, — да, господа. Я видел целых трех пап, но пользы от этого, признаться, не вижу никакой.
— Как? — удивились островитяне. — В наших декреталиях говорится, что бывает только один живой папа.
— Конечно, — сказал Панург, — зараз я видел только одного папу. Но всего я видел трех пап, так как они за мое время трижды сменяли друг друга,
— О трижды и четырежды блаженные люди! — воскликнули островитяне. — О желанные и более чем желанные гости! Добро пожаловать! Добро пожаловать!
Тут островитяне опустились перед нами на колени и принялись целовать наши ноги. Напрасно мы старались уклониться от такого почета, напрасно говорили, что такие почести подобают, может быть, одному только папе, — ничто не помогало.
— Нет, нет, — говорили островитяне. — Если к нам пожалует сам святейший отец, мы устроим ему еще не такую встречу. Это уж у нас решено. Мы поцелуем папу в зад, так как зад у папы, конечно, имеется. Об этом сказано в наших декреталиях. Мы это знаем отлично. Ведь если есть папа, — значит, у него есть и зад. Если бы в мире перестали существовать зады, — значит, не стало бы и папы.
Между тем Пантагрюэль потихоньку спросил у лодочника, кто такие эти господа. Лодочник сказал, что это представители четырех сословий, которые обитают на острове. При этом лодочник прибавил, что они с честью примут нас и угостят, так как мы видели самого святейшего папу.
— Чудеса, ей-богу, — сказал Панург. — То, что я видел папу, до сих пор не приносило мне ни малейшей пользы. А сейчас, чорт побери, польза, я вижу, будет, и польза не маленькая.
Как только мы сошли на берег, навстречу к нам двинулась огромная процессия островитян.
— Они видели его! Они видели его! Они видели его! — громко объявили представители четырех сословий.

При этих словах вся процессия кинулась перед нами на колени.
— О счастливые люди! О блаженные души! — закричал народ, воздевая руки к небу.
Эти крики продолжались добрые четверть часа. Затем прибежал магистр местной школы со всеми своими педагогами, надзирателями и школьниками и задал ребятам генеральную порку. Так в былые времена делали и в Париже, когда вешали какого-нибудь разбойника. Думали, что если школьников при этом как следует высечь, они лучше запомнят поучительное зрелище.
Пантагрюэль рассердился и сказал:
— Господа, если вы не перестанете сечь детей, я уеду обратно.
Громовой голос Пантагрюэля поразил весь народ.
— Неужели все, кто увидит папу, делаются такими великанами? — спросил маленький горбунчик у своего учителя. — Ах, как жаль, что я не видел папу до сих пор!
Наконец на шум и крики появился сам епископ Гоменац, глава острова Папиманов. Епископ Гоменац ехал на неоседланном муле, крытом зеленой попоной. За Гоменацем шли его подручные — дьяконы — и несли в руках крест, хоругви, балдахины, факелы, кропильницы.
Остановившись перед нами, епископ заявил, что весь остров Папиманов ждет не дождется, когда его посетит папа. В ожидании этого счастливого дня все путешественники, видевшие папу своими глазами, принимаются здесь с великими почестями.
С этими словами Гоменац тоже хотел было облобызать наши ноги, но мы на этот раз решительно воспротивились и уклонились от такого почета.

Глава 30. О том, как Гоменац, епископ папиманский, показал Пантагрюэлю упавшие с неба декреталии

— Наши священные декреталии, — сказал епископ Гоменац — приказывают, прежде чем итти в кабак, сходить сначала в церковь. Чтобы не отступать от этого прекрасного постановления, сходим сначала в церковь, а потом пойдем пировать.

— Добрый человек, — сказал брат Жан, — вы идите вперед, а мы пойдем следом за вами. Действительно, мы уже давно не бывали в церкви. Я очень рад побывать в ней. От этого у меня разыгрывается чертовский аппетит.

При входе в церковь мы заметили большую позолоченную книгу, всю покрытую редкими и драгоценными камнями: рубинами, изумрудами, жемчугом, брильянтами. Книга висела в воздухе на двух толстых золотых цепях, прикрепленных к высокому своду.

Мы с восхищением смотрели на эту удивительную книгу. Что же касается Пантагрюэля, то он благодаря своему росту свободно до нее доставал и мог поворачивать ее во все стороны. Впоследствии Пантагрюэль уверял нас, что, прикоснувшись к книге, он почувствовал в руках необычайный зуд и в то же время ему страшно захотелось поколотить кого-нибудь из служителей — только, конечно, не духовного звания.

— Из священного писания известно, — сказал нам епископ, — что некогда бог собственноручно написал евреям заповеди и вручил их Моисею. Точно так же те декреталии, которые вы здесь видите, написаны рукою херувима. Впрочем, вы, люди заморские, вероятно, не поверите этому.

— Да, не слишком-то, — сказал Панург.

— А между тем, — продолжал епископ, — они действительно спустились к нам прямо с небес. Вы, которые видели папу собственными глазами, можете смотреть на них сколько угодно и даже можете приложиться к ним, если пожелаете. Но перед тем вы должны три дня поститься и исповедаться во всех своих грехах.

— Вот что, добрый человек, — сказал Панург, — мы видали много всяких декреталий’ — и па бумаге, и на пергаменте, и рукописных, и напечатанных. Так что не трудитесь нам их показывать. Мы довольствуемся одним вашим добрым желанием и благодарим вас за него.

— Но ведь эти декреталии написаны самим ангелом! — сказал Гоменац. — Только эти декреталии — подлинные, все остальные — копии с них. Пожалуйста, не жалейте моих трудов, прошу вас! Окажите только — желаете ли вы исповедаться и пропоститься всего лишь три прекрасных коротеньких божьих денька?

— Исповедаться мы, пожалуй, согласны, — сказал Панург, — но пост нам теперь совсем некстати. Мы так напостились в море, что пауки все зубы у нас покрыли паутиной. Поглядите-ка на брата Жана. У него мох растет во рту оттого, что он давным-давно ничего не жевал.
— Он говорит правду, — сказал брат Жан, — я так постился, что стал от этого горбатым.
— Ну, так войдем в церковь, — сказал Гоменац, — и простите нас, если мы не пропоем для вас прекрасной обедни. Полуденный час прошел, а священные декреталии воспрещают нам после полудня служить обедню, — я хочу сказать: полную, с пением, — но я вам отслужу краткую, без пения, так называемую сухую.
— Я бы предпочел лучше мокрую от хорошего винца, — заметил Панург. — Ну, начинайте, да только покороче.
— Чорт возьми, — сказал брат Жан, — как это скверно, когда в брюхе пусто. Если бы я позавтракал, тогда другое дело. Ну, уж бог с ним. Будем вежливы и терпеливы.
Окончив обедню, Гоменац пошел к главному алтарю и вынул из сундука большую связку ключей. Затем он подошел к окну, наглухо закрытому толстой железной решеткой, и отпер на нем тридцать два замка и четырнадцать задвижек. Затем он с таинственным видом накрылся мокрым мешком и открыл решетку. Под решеткой оказался алый атласный занавес. Гоменац раздвинул занавес. Вместо окна, за занавесом оказался какой-то портрет, по-моему, очень неважно написанный. Гоменац прикоснулся к картине жезлом и дал нам поцеловать его кончик.
— Чье, по-вашему, это изображение? — спросил нас Гоменац.
— Мне кажется, что это портрет папы, — сказал Пантагрюэль. — Я узнаю его по тиаре и по всему
одеянию.
— Вы говорите правильно, — сказал Гоменац, — это изображение земного бога, которого мы надеемся когданибудь увидеть ив нашем краю. О, счастливая, о, долгожданная минута! И как счастливы вы, которые удостоились увидать воочию нашего земного бога! Ведь стоит только посмотреть на один его портрет, как получишь полное отпущение всех грехов, которые помнишь
сам, и одной трети тех, которые запамятовал. Вот почему мы видим этот портрет только по большим праздникам.
Пантагрюэль удивился, что в таком неважном портрете скрывается столько удивительной божественной силы.
— Это мне напоминает один случай, который произошел как-то у нас в Селье, — сказал брат Жан. — Однажды в госпитале во время большого праздника нищие хвастались друг перед другом, сколько они насобирали денег. Один говорил, что он выклянчил шесть серебряных монет, второй — два су, третий — семь; наконец, четвертый, здоровенный малый с гнойной, покрытой струпьями ногой, хвастался, что заработал целых три золотых. «Ну, что ж, — заметили ему товарищи, — тебе
это нетрудно: у тебя божья нога. Она обладает божественной силой. Она сама притягивает к себе деньги».
— Когда вы вздумаете рассказывать нам такие басни, — сказал Пантагрюэль, — то потрудитесь приносить с собой таз. Меня чуть не вырвало от вашего рассказа. Вы, монахи, любите рассказывать про всякие гадости. Только уж, пожалуйста, оставьте эти рассказы при себе и не выносите их за монастырскую ограду.
— Мне кажется, — сказал Панург, — что это портрет какого-то давнишнего папы. Нынешних пап я видел со шлемами на голове. В то время как во всем мире царили тишина и спокойствие, одни только папы вели жестокую и кровопролитную войну.
— Но ведь они воевали с бунтовщиками, еретиками и всякими протестантами, которые не признают нашего доброго земного бога, — сказал Гоменац. — Это папам не только дозволено, но и приказано святыми декреталиями. Папа должен огнем и мечом усмирять императоров, королей, герцогов и князей, если те хоть на йоту отступят от его приказаний. Папа должен расправляться
с ними без пощады.
— Ну, вы-то здесь, чорт побери, не еретики, конечно, — сказал Панург. — Вы-то уж, конечно, все христиане, как на подбор!
— Поистине так, — сказал Гоменац, — поэтому мы и будем спасены. Ну, а теперь возьмем святой воды и идем обедать.

Глава 31. Беседа о чудесах, совершенных декреталиями

Теперь надо вам сказать, что пока Гоменац служил нам сухую обедню, трое церковных старост ходили по церкви с огромным тазом, громко взывая:
— Не забудьте счастливцев, которые видели его в лицо!
И все прихожане бросали в таз — кто медную, кто серебряную монету. В конце концов весь таз наполнился деньгами. При выходе из церкви Гоменац сказал нам, что на эти деньги будет устроено для нас роскошное пиршество. Обед, действительно, вышел наславу.

За этим обедом я обратил внимание на две вещи. Во-первых, все мясные кушанья, которые нам подавались, — дикие козы, каплуны, поросята, голуби, кролики, индейки, — все были начинены каким-то особым папиманским фаршем. Во-вторых, кушанья нам подавали милые белокуренькие девицы, одетые в длинные белые платья. То были невесты здешнего края; волосы их были переплетены шелковыми лентами и украшены розами, гвоздикой, флер-д’оранжем и другими цветами. После первого блюда девицы пропели нам песню в честь святых декреталий и каждому из нас поднесли с глубоким приседанием по бокалу вина.
— Сударь, — сказал Гоменац Пантагрюэлю, — пью за Еаше здоровье от всего сердца.
И, осушив бокал, прибавил:
— О божественные декреталии! Это вы сделали наше вино таким вкусным!
— Вино и без того недурно, — заметил Панург.
— О божественные херувимские декреталии! —-продолжал Гоменац. — Как вы необходимы для нас, бедных смертных, в нашей печальной юдоли! Когда же, когда же, наконец, настанут такие времена, что все люди будут читать только вас, отбросив всякие другие учения? Ведь священные декреталии надо читать днем и ночью, надо прилежно изучать их, внедрять в Свою кровь, в свой мозг, во все части своего организма. Только тогда мир будет счастливым.
— Фу ты, дьявол.— сказал Эпитемон, — этот проклятый дурак… виноват, я хотел сказать: этот проклятый фарш расстроил мне желудок. Придется выйти отсюда. Иначе я сам за себя не ручаюсь.
— Тогда не будет ни града, ни мороза, ни изморози и вообще никаких бед! — продолжал Гоменац, как ни в чем не бывало. — О, какое изобилие благ наступит тогда на земле! О, какой ненарушимый мир воцарится во вселенной! Прекратятся всякие войны, грабежи, убийства, за исключением, конечно, войны против еретиков и бунтовщиков, которых должно истреблять безо всякой пощады! Ведь стоит только прочитать в декреталиях одну маленькую статейку или даже полстатейки, как вы почувствуете в своем сердце огонь божественной любви к своему ближнему, если он, конечно, не еретик.
— Золотые слова, — сказал Панург, — только что-то плохо в них верится! Однажды мне случилось прочитать из декреталий одну главу. От этого у меня сделался такой запор, что желудок дня четыре не действовал вовсе.
— Очевидно, вы совершили тогда какой-то грех, — сказал Гоменац.
— Подобный случай был в Мансе, — сказал брат Жан. — Тамошний аптекарь Франсуа Корню завертывал в старые декреталии свои лекарства. И — удивительное дело! — все лекарства портились от этого на другой же день.
— Кара и наказание божие! — сказал Гоменац. — Как смел он употреблять на мирские безделки такие священные рукописи?
— В Париже. — сказал Лонократ, — портной Гронье пустил старые декреталии на выкройки. И будь я проклят, если одежды, скроенные по этим выкройкам, на что-нибудь годились! Желая скроить капюшон, Гронье выкраивал женскую юбку. Вместо блузы кроил широкополую шляпу. Вместо кафтана получалась феска. Вместо куртки выходило нечто, похожее на печку. Когда же подмастерья распороли ей низ, вышла — ни дать ни взять — сковорода для каштанов. И до того дошло дело, что портного притянули к суду и приказали уплатить заказчикам за испорченную материю. Теперь Гронье — нищий, у него нет ни копейки за душой.
— Наказание и божия кара! — сказал Гоменац.
— В Каюзаке, — сказал Гимнаст, — господин д’Этисак устроил тир для стрельбы в цель. Слуга разорвал на части старые декреталии и из чистых листов понаделал мишени. И чорт меня побери, если хоть один стрелок попал тогда в цель! Все стреляли мимо. Сансорнен — старший, который наблюдал за стрельбой, ясно видел, что стрелы, перед тем как вонзиться в мишень, отскакивали от нее на сажень в сторону, к самой пекарне.
— Чудо! — вскричал Гоменац. — Чудо! Чудо! Отче, подай-ка вино! Пью за ваше здоровье. Кажется, вы добрые христиане.
При этих словах девицы принялись пересмеиваться между собой. Брат Жан фыркнул носом, будто собирался заржать по-лошадиному.
— Но удивительнее всего то, — сказал Гимнаст, — что когда мишени переменили, то все стали стрелять прекрасно, и никто из стрелков не промахнулся.
— А вот в Ландеруссе, — сказал Евдемон, — на свадьбе у Жана Делифа мы устроили веселый маскарад. Мои школьные товарищи достали себе лиловые и белые ливреи и сделали смешные бороды. Но масок у нас не было. И вот мы взяли старые декреталии и вырезали из них маски с отверстиями для «глаз и ушей. И удивительное дело! Когда маскарад окончился и маски были
сняты, все пришли в ужас. Лица у нас стали безобразнее, чем у чертенят, и все это наделали ваши декреталии. У одного появилась сыпь, у другого — короста, у третьего — краснуха, у четвертого — оспа. И меньше всех пострадал тот, у которого выпали все зубы.
— Чудо! — вскричал Гоменац. — Чудо! Чудо!
— Постойте, — сказал Евдемон, — конец венчает дело. Две моих сестры, Катерина и Ренэ, вздумали однажды выгладить свои только что выстиранные и накрахмаленные воротнички и манжетки. А у нас дома были тяжелые старинные декреталии в толстом переплете. Вот сестры и положили в эти декреталии свои воротнички. И богом клянусь…
— Постойте, — сказал Гоменац, — каким вы клянетесь богом?
— Бог один, — сказал Евдемон.
— На небе один, конечно, — сказал Гоменац, — а на земле разве нет другого?
— Прошу прощенья, — сказал Евдемон, — о нем-то я и позабыл. Итак, клянусь земным богом, то есть папой, что все белье моих сестер — манишки, манжетки, воротнички, чепчики — стало после этого черным, как сажа.
— Чудо! — сказал Гоменац. — Подай-ка, отче, нам, вина да запомни эти прекрасные истории.
— Польше всего меня удивляет, — сказал Эпитемон, — как это папа умудряется с помощью своих декреталий выкачивать из Франции по четыреста тысяч золотых дукатов ежегодно. Вот это, действительно, настоящее чудо!
— Это пустяки, —-сказал Гоменац. — Ведь Франция — единственная страна, которая кормит папу. Но все же найдите мне хоть одну еще такую книгу, которая притягивает к себе столько золота! Не найдете. Нет такой. Вы не найдете, уверяю вас, такой могучей книги. И подумать только — эти черти-еретики до сих пор не признают ее и не читают. Жгите их, терзайте, режьте, топите, вешайте, сажайте на кол, четвертуйте, колесуйте, рубите, жарьте, распинайте, варите в котлах, обдирайте
заживо — они в тысячу раз хуже убийц и разбойников! Умоляю вас, друзья мои, — продолжал Гоменац, — ни во что другое не верьте, ни о чем другом не думайте, ничего другого не делайте, кроме того, о чем говорится в наших священных декреталиях. Тогда вы будете жить в славе, в почете, в богатстве. Все вас будут уважать, все вас будут бояться. Ведь, все почитатели декреталий — декреталисты — самые лучшие люди на свете. Хотите вы иметь у себя хорошего короля или
полководца — возьмите декреталиста. Хотите найти человека, который умеет держать народ в страхе и повиновении, — возьмите, говорю вам, декреталиста. Отчего в некоторых странах народ устраивает разные мятеящ и восстания? Оттого, что правители у них — не декреталисты. А зато сколько благ сулят нам священные декреталии! Вот, например, все университеты изображают на своих гербах большую книгу. Что это за книга, по-вашему?
— Не знаю, — сказал Пантагрюэль, — я никогда в нее не заглядывал.
— Это декреталии, — сказал Гоменац. — Без них была бы немыслима никакая наука. Вы этого не ожидали? Ха-ха-ха-ха!
Тут Гоменац принялся икать, рыгать, хохотать и брызгать слюной во все стороны.
— Ура! — закричал Эпитемон. — О чудесные, пречудесные, расчудесные декреталии!
— Отче, вина! — сказал Гоменац. — Подавайте фрукты, девицы! Итак, я говорил вам, что если вы будете почитать одни только декреталии, вы будете богаты и счастливы. Кроме того, скажу вам, что вы будете счастливы и на том свете, ключи от которого — в руках у нашего господина, папы. О добрый бог, о святой отец, которого я обожаю, но которого я еще не видел, будь к нам милостив отныне и до века. Отдай приказание, чтобы у нас не было ни в чем недостатка и чтобы дьявол не завладел нашими душами! В твоей власти избавить нас от него. Ведь все случится так, как ты пожелаешь!
Тут Гоменац залился горючими слезами, начал бить себя в грудь и целовать свои пальцы, сложенные крестом.
— Мяу! Мяу! Мяу! — завопили брат Жан с Панургом, прикрывшись салфетками и делая вид, что они вытирают слезы.
В это время девицы снова подали вина и принесли вазы с вареньем. Пир немного оживился, и только один Гоменац все еще вытирал платком свои пьяные слезы.
После обеда мы простились с Гоменапем и обещали ему заехать в Рим — попросить папу, чтобы он скорее посетил своих поклонников. Затем Пантагрюэль щедро оделил девиц подарками и возвратился на свой корабль.

Глава 32. О том, как Пантагрюэль услышал в открытом море разные оттаявшие слова

Мы плыли по открытому морю и весело болтали друг с другом. Вдруг Пантагрюэль поднялся на ноги и оглянулся вокруг.
— Товарищи, вы ничего не слышите? — спросил он. — Мне показалось, что в воздухе разговаривают несколько человек. Однако я никого не вижу. Послушайте-ка.
Мы стали прислушиваться. Чтобы лучше слышать, мы приложили к ушам ладони. Но никаких голосов не было слышно.
Пантагрюэль, однако, твердил, что он слышит ввоздухе мужские и женские голоса. Наконец и нам показалось, что мы что-то слышим. Или, может быть, это у нас в ушах зазвенело?
Но чем больше мы прислушивались, тем ясней начинали различать какие-то голоса. Наконец мы стали разбирать отдельные слова и ржание лошадей.
Мы перепугались, и не без причины: вокруг нас никого не было, мы были одни в открытом море, и тем не менее рядом с нами говорили какие-то невидимые люди, какие — мы этого не знали.
— Чорт возьми! — закричал Панург. — Смеются над нами, что ли? Мы попали в засаду! Брат Жан, где ты, дружище? Стань рядом со мной прошу тебя. Где у тебя меч? Посмотри, легко ли он вынимается из ножен? Да он весь у тебя заржавел! Мы пропали! Слышите, как палят из пушек? Бежим отсюда! Я говорю это не из страха. Я ничего не боюсь, кроме опасности. Бежим
отсюда скорее! Штурман, поворачивай корабль, мерзавец! Нам все равно с ними не справиться. Их вдесятеро больше нас. Кроме того, они тут у себя дома, а мы не знаем местности. Они перебьют нас. Бежим отсюда! По крайней мере, отплывем отсюда подальше.
— Кто это там толкует о бегстве? — спросил Пантагрюэль. — Посмотрим сначала, что это за люди. А вдруг они — наши. Однако я никого не различаю, хотя вижу на сто миль вокруг. Уж не замерзшие ли это слова?
— Что это такое? — спросил Эпитемон.
— Говорят, что в некоторых холодных странах слова замерзают в воздухе, — сказал Пантагрюэль.— Об этом я читал у одного древнего мудреца. Здесь, может быть, как раз то самое место, где эти слова оттаивают.
— Не беспокойтесь, сударь, — сказал Пантагрюэлю шкипер, — здесь как раз граница Ледовитого океана, где прошлой зимой произошло жестокое сражение между аримайспийцами и нефлидатами. Крики бойцов, удары, бряцание оружия, ржание коней и весь страшный гвалт битвы — все это замерзло в воздухе, и только теперь, когда настала весна, звуки снова оттаивают и
делаются слышными.
— Это похоже на правду, — сказал Панург. — Давайте, поищем, нет ли тут слов, которые еще не оттаяли.

— Вот они, — сказал Пантагрюэль и бросил на палубу целую пригоршню замерзших слов, похожих на разноцветные леденцы.

Среди них мы увидели красные, синие, желтые, зеленые и позолоченные слова. Согреваясь в наших руках, они таяли, как снег, и мы их слышали, хотя и не понимали, что они значат: все это были незнакомые иноземные слова. Одно довольно крупное слово, когда брат Жан согрел его в ладонях, вдруг лопнуло, словно каштан, когда его бросают в горячую воду.
— В свое время это был выстрел из фальконета, — сказал брат Жан.
После этого Пантагрюэль достал еще две-три пригоршни замерзших слов. Среди них было много насмешек и ругательств. Шкипер сказал, что они иногда сами возвращаются в ту глотку, из которой вылетели, и пробивают ее насквозь.
Когда слова растаяли, мы услышали:
— Хип, хип, хип! Хис, тих, торш! Бредеден! Бредедак! Ф-рр! Ф-рр! Ф-рр! Бу-бу-бу! Тракк! Тракк! Он, он, дуун! Гог, Магог! — И разные другие непонятные слова.
Мы поняли, что все это — боевые крики и конское ржание. Другие, покрупнее, тая, начинали трубить, словно рожок. Можете себе представить, как все это нас забавляло! Я хотел сберечь несколько ругательных слов на память и положил их в деревянное масло, чтобы они не растаяли. Но Пантагрюэль сказал, что хранить ругательства глупо: на корабле и без того в ругательствах нет недостатка. Я согласился с Пантагрюэлем и выбросил ругательства за борт.

Глава 33. О том, как Пантагрюэль высадился на остров мессира Гастера

В тот же день Пантагрюэль пристал к острову мессира Гастёра. Этот бесплодный п каменистый остров поднимался из моря, словно огромная скала. Немало пришлось нам попотеть, чтобы взобраться на его вершину. Но зато на вершине местность была восхитительна. Повсюду лежали плодоносные поля, зеленели сады, и все это было так красиво, что показалось мне раем земным.

Несмотря на это, мессир Гастер, владелец этого острова, — властелин строгий и непокладистый. Его не обманешь, не проведешь обещаниями. Он никого не слушает. Свои приказы он заставляет исполнять немедленно и не терпит никаких отсрочек.
Шкипер рассказал нам, что однажды государство Частей Тела восстало против Гастера и отказалось ему повиноваться. Но вскоре Части Тела спохватились и вернулись к Гастеру с повинной. Да иначе и быть не могло: все они погибли бы с голоду.
В благодарность за повиновение Гастер оказывает миру разные услуги. Он придумывает искусства, изобретает машины, вводит ремесла и разные усовершенствования. Вместе с ним проживает добрая дама Пэния, иначе сказать — Нужда. Всюду, куда ни ступит эта добрая дама, начинается полный беспорядок: парламенты закрываются, народ но слушает приказов, и все бегут куда глаза глядят, лишь бы не попасть ей в лапы.
При дворе мессира Гастера мы увидели множество чревовещателей и чревоугодников. Чревовещатели были неприятные, злые кудесники, которые вечно завидовали друг другу и ссорились. Что касается чревоугодников, то они всегда ходили толпой и никогда ничего не делали. Все они боялись только одного: как бы им не похудеть. Мессира Гастера они считали своим богом,
служили и поклонялись ему каждый день и любили его больше всего на свете.
Покуда мы рассматривали чревоугодников, ударил колокол, и вот весь народ выстроился в длинную колонну, причем каждый занял место сообразно своему чину, званию и положению. Знатные стали впереди; те, у кого чин был поменьше, — сзади. Колонна прошла как на параде перед мессиром Гастером. Впереди шел жирный молодой пузан и нес на палке статую Великого
Обжоры. Это было безобразное изображение, настоящее огородное пугало. Глаза у него были больше живота, голова — толще всего остального тела, челюсти — большие и широкие, утыканные крепкими зубами. Палка, на которой несли статую, была в середине пустая. В ней
была спрятана веревочка. Когда пузан дергал за эту веревочку, челюсти Обжоры страшно щелкали, словно у огромного щелкунчика.
Вслед за чрешугодниками шло множество слуг с горшками и корзинами в руках. Распевая безобразные гимны, они кормили Великого Обжору колбасой, сосисками, похлебкой, копчеными языками, ветчиной, солониной. И все это шло вперемежку с вином. После того ему в глотку вкладывали паштеты, свиные котлеты, жареных куропаток, зайцев, перепелов, рябчиков и всякую
другую жареную дичь. Затем шли овощи, пирожные, варенья, торты, кремы. Затем опять вино, чтобы в горле не пересохло.
Когда Пантагрюэль увидел это отвратительное жертвоприношение, он так рассердился, что решил тотчас же вернуться на корабль. Насилу Эпитемон уговорил его остаться — посмотреть, чем окончится эта комедия.
Но процессия прошла перед своим властелином и скрылась из глаз. Тогда Пантагрюэль стал разглядывать самого мессира Гастера. И вот что Пантагрюэль узнал о нем.
Чтобы прокормить себя, Гастер прежде всего изобрел земледелие, то есть искусство обрабатывать землю, чтобы она давала хлебное зерно. После этого он изобрел военное искусство, чтобы оборонять хлеб от неприятеля.
Затем он придумал водяные, ветряные и ручные мельницы и тысячи других машин, чтобы молоть хлеб и
обращать его в муку. Затем открыл дрожжи, чтобы
тесто поднималось; соль, чтобы придать хлебу вкус,
огонь, чтобы его печь; часы и куранты, чтобы рассчитывать время, пока хлеб печется.
Случалось, что в какой-нибудь стране хлеб не родился. Гастер придумал способ перевозить хлеб из одной страны в другую. Он изобрел телеги и фуры. Там, где были моря и реки, он изобрел барки, галеры, корабли, чтобы перевозить хлеб по воде.
Бывало, что в иные годы, при засухе, зерно высыхало в земле и не всходило; или, напротив, стояла
слишком дождливая погода и гноила зерно. Бывало так, что хлеба побивал град. Как раз перед нашим прибытием Гастер изобрел способ вызывать дождь из атмосферы по своему желанию и задерживать его в воздухе, когда он был не нужен.
Произошла новая беда: грабители и разбойники воровали хлеб на полях. Тогда Гастер изобрел искусство строить города, крепости и замки, чтобы охранять хлеб. Чтобы сокрушать грабителей, он придумал, как брать чужие крепости приступом с помощью стенобитных машин и таранов. Затем, с течением времени, он изобрел пушки, бомбарды и мортиры, стреляющие железными,
свинцовыми и медными снарядами. Многие из этих снарядов весят больше, чем любая наковальня. Выбрасываются они из пушек порохом, который страшнее грома и молнии, так как истребляет множество людей.
Но случилось так, что Гастер сам был осажден неприятелем. Тогда он изобрел способ защищать свои крепости от канонады и задерживать в воздухе неприятельские ядра. Например, он устроил такой опыт. В большую бронзовую пушку он положил пороху, очищенного от серы, но с большой примесью камфоры. Вместе с порохом Гастер положил железное ядро крупного калибра и двадцать одну дробину, из которых одни были круглые, а другие в форме слезы. Затем прямо
перед дулом пушки, в шестидесяти шагах от нее, он поставил одного из своих молодых пажей, а посредине, между пажом и пушкой, повесил па веревке большой магнит. После этого он стрелял из пушки. Ядро и дробины, пущенные с такой силой, казалось, должны были убить пажа. Но в тот момент, когда они приближались к магниту, они вдруг теряли всю свою силу, начинали вертеться вокруг магнита, и ни одна из них до пажа не долетала.
Кроме этих изобретений, мессир Гастер придумал еще множество других, и с тех пор могущество его непоколебимо.

Глава 34. О том, как Пантагрюэль поднял ветер вблизи острова Ханефа

На следующий день мы достигли острова Ханефа, но подойти к нему не могли, так как ветер упал и наступил штиль. Покачиваясь из стороны в сторону, корабль еле двигался, хотя все паруса были подняты.
Все мы сидели на палубе, угрюмые и сердитые, и ни слова не говорили между собой. Пантагрюэль дремал, лежа в гамаке. Эпитемон возился с астролябией. Брат Жан ушел на кухню — проведать, как там идут дела. Панург пускал мыльные пузыри. Понократ для смеха щекотал у себя подмышкой. Карпалим строил из ореховой скорлупы красивую маленькую мельницу с четырьмя крыльями. Ксеноман чинил старый фонарь соколиными ремнями.
В это время брат Жан, вернувшись из кухни, заметил, что Пантагрюэль проснулся.
— Чорт возьми, — сказал брат Жан, — как бы нам поднять ветер, чтобы сдвинуться с места?
— Нет, — Сказал Панург, — ты лучше скажи мне, что мне сделать, чтобы избавиться от скуки?
— А мне, — сказал Гимнаст, поднимаясь на ноги, — посоветуйте какое-нибудь лекарство, чтобы не темнело в глазах.
— А мне, — прибавил, почесываясь, Понократ, — как избавиться от этого собачьего сна?
— Друзья мои, — сказал Пантагрюэль, — на все ваши вопросы существует только один ответ. А так как голодное брюхо к учению глухо, мы не будем говорить словами, а будем действовать.
С этими словами Пантагрюэль потянул за веревку обеденного колокола, а брат Жан тотчас же побежал обратно на кухню.
— Что за люди живут на этом острове? — спросил Пантагрюэль после некоторого молчания.
— Тут живут разные лицемеры, ханжи, пустосвяты и пустынники, — ответил Ксеноман. — Они ничего не делают и живут милостыней, которую им подают путешественники.
— Ну, так я туда не поеду, — заявил Панург. — Лицемеры, ханжи, пустынники, — чорт вас возьми, провалитесь вы совсем!

В это время слуги расставили столы, накрыли их скатертями, принесли кубки, чаши, бокалы. Брат Жан с помощью хлебопеков поставил на стол четыре огромных пирога с ветчиной. Пироги были до того огромны, что напоминали крепость с четырьмя бастионами.
Боже милостивый, сколько было тут выпито и съедено! Мы еще не добрались до десерта, как поднялся норд-ост и надул наши паруса. Под веселые крики корабль сдвинулся с места и поплыл вперед, бороздя вспенившуюся воду.
Когда подали фрукты, Пантагрюэль спросил:
— Ну, как, друзья, помог ли вам мой ответ?
— Да, — сказал Панург, — я больше не скучаю, ей-богу.
— А у меня не темнеет в глазах, — сказал Гимнаст.
— Сон с меня как рукой сняло, — прибавил Понократ.
— И притом, — сказал Пантагрюэль, — мы подняли славный ветер. Взгляните, как надулись паруса. Пока, мы сидели мрачные и скучные, вместе с нами скучала и сама природа. Но как только мы пришли в хорошее настроение, природа развеселилась вместе с нами.
Итак, поднимем наши бокалы и не будем больше скучать!

Глава 35. О том, как Панург принял за чертенка корабельного кота Родилярдуса

Попутный ветер и веселые речи не прекращались, пока Пантагрюэль не заметил вдали гористую землю.
— Что это за остров? — спросил он у Ксеномана.
— Это остров Мошенников, — сказал Ксеноман. — Живут на нем одни воры да разбойники. К нему не следовало бы приставать, но тут недалеко от берега бьет чудесный ручеек, а вокруг него большой лес. Наша команда может запастись водой и топливом.
— Прошу вас, не приставайте к этому острову, — сказал Панург. — Жители его хуже людоедов. Они съедят нас живьем. Слышите, как они ударили в набат?
Или это у меня в ушах звенит? Не причаливайте, ради бога. Прочь, прочь отсюда!
— Мы должны непременно сойти на берег, — сказал брат Жан. — Иначе мы никогда не отдохнем от плазанья. Разбойников нечего бояться. Мы всех их перебьем. Ну, причаливайте живее!
— Этот чортов монах ничего не боится, — сказал Панург. — Хоть бы ты о других подумал, отчаянная ты голова! Тут, кажется, не все такие бешеные, как ты. Прошу вас, господа, не причаливайте к этому острову. Не слушайте монаха. Он сам не знает, что говорит.
— Иди к чорту, негодный трус! — сказал брат Жан. — Право, ты готов обделаться со страху. Бели уж ты так боишься, не сходи на берег и спрячься где-нибудь здесь. При этих словах Панург моментально исчез в трюме и спрятался там среди мешков с сухарями.
— Послушайте-ка, — сказал брат Жан, — пока наши люди запасаются водой, не хотите ли позабавиться? Давайте выпалим из всех пушек. Это будет славная потеха.
— Хорошо, — отвечал Пантагрюэль, — позовите сюда главного бомбардира.
Бомбардир явился, зарядил пушку и выстрелил. Другие корабли, услышав выстрел, принялись палить из своих пушек. Поднялась такая канонада, что Панург, словно одурелый козел, выскочил из трюма в одной рубашке. В правой руке он держал корабельного кота Родилярдуса, который вцепился когтями в его рубашку и шевелил челюстями, словно обезьяна. Дрожа всем телом, Панург бросился к брату Жану.
— Спасите меня, — вопил он, — я только что видел целую кучу чертей! Ей-богу, они сегодня празднуют свою адскую свадьбу. Видите, сколько дыму напустили!
И Панург показал на пушечный дым, который уже окутал корабли.
Все засмеялись, но брат Жан заткнул нос и показал Пантагрюэлю на рубашку Панурга. Пантагрюэль увидал, что вся рубашка была перепачкана, а сам Панург до крови исцарапан корабельным котом.
— Панург, голубчик, — сказал Пантагрюэль, еле удерживаясь от смеха, — зачем вам понадобился этот кот?
— Кот? — удивился Панург. — Чорт меня побери, а я-то думал, что это чертенок вцепился в мою рубашку. Чорт бы побрал этого кота! Он меня всего исцарапал.
Говоря это, он швырнул кота на палубу.

— Ступайте, ради бога, — сказал Пантагрюэль, — вымойтесь и наденьте чистую рубашку.
— Уж не думаете ли вы, что я испугался? — сказад Панург. — Ничуть не бывало. Ха-ха-ха! Я просто смеюсь над всей этой историей. Вы видите эту рубашку перепачканной? Очень может быть, что это так. Но я не испугался, нет. Панург ничего не боится, кроме опасности! Вот как! Выпьем теперь!

Глава 36. О том, как Пантагрюэль прибыл на остров Звонкий

Три дня плыли мы без всяких приключений. На четвертый день вдалеке показалась земля. Шкипер сказал нам, что это остров Звонкий. Со стороны острова слышался непрерывный и беспорядочный шум. Можно было подумать, что там звонят в колокола — большие, средние и малые зараз, как это бывает в Париже, в Нанте и других городах в большие праздники. И чем ближе подплывали мы к острову, тем яснее слышали этот трезвон.
— Я подозреваю, — сказал Пантагрюэль, — что с этого острова улетел пчелиный рой, и люди, чтобы вернуть его обратно, принялись бить в тазы, котлы и кастрюли. Слушайте-ка!
Подъехав ближе, мы услыхали вместе с колокольным звоном чье-то непрерывное пение. Очевидно, это пели туземцы. Вблизи острова Пантагрюэль заметил маленькую скалу. У подножия скалы стояла хижина, окруженная садиком. Пантагрюэль решил заглянуть в эту хижину.

В хижине мы нашли добрячка-пустынника, по имени Брагибюса, который угостил нас на странный манер: он заставил нас пропоститься целых четыре дня.
Пустынник заявил, что иначе нас на остров не пустят, потому что сейчас там пост четырех времен года.
— Не понимаю такой загадки, — сказал Панург. — Скорее, это пост четырех ветров. Ведь те, кто постятся, питаются одним ветром. Неужели вам больше делать нечего, кроме как поститься? Ей-богу, это скучное дело. Мы отлично обошлись бы и без него.
— Нет, — сказал отшельник, — сейчас не поститься невозможно. Таков наш обычай. А кто с ним не согласен, тот еретик, и его полагается сжечь на костре.
— Ну, отче, — сказал Панург, — в море я больше боюсь утонуть, чем сгореть в огне. Но уж если вам так хочется, извольте, мы попостимся. Пост — это дело пустяковое. Гораздо труднее сделать так, чтобы не класть зубы на полку.
И вот мы принялись поститься. Пост был, по правде сказать, не из легких. В первый день мы постились без отдыха и срока, на второй — без толка й без смысла, на третий — высунув язык, на четвертый — не на жизнь, а на смерть. Таков был здешний обычай.
Когда наш пост кончился, отшельник снабдил нас письмом к некоему Альбиану Камару, церковному сторожу острова Звонкого. Это был славный старикашка, весь лысый, с багровыми щеками и малиновым носом. Узнав из письма, что мы пропостились столько, сколько нужно, он очень хорошо нас принял, великолепно угостил и показал все достопримечательности острова.
Оказалось, что на острове Звонком живут одни только птицы. Птицы были большие, красивые, обходительные и очень походили на моих соотечественников. Они пили, ели, спали — совсем как люди.
С первого взгляда можно было подумать, что это настоящие люди, но это было не так. Старец сказал нам, что это ни священники ни миряне. Их оперенье также смущало нас: у одних оно было белое, у других — черное, у третьих — серое, у четвертых — красное. Были тут птицы наполовину белые, наполовину черные или же белые наполовину с голубым. Самцов у них звали клергами, монагами, претрагами, аббегами, эвегами, карденгами и, наконец, папагами. На весь остров полагался только один папаг. Самок звали клергессами, монагессами, претрагессами, аббегессами, эвегессами, карденгессами, папагессами.
Нас очень удивило, почему на всем острове живет только один папаг. Сторож сказал нам, что таков здешний обычай. Здешние птицы, оказалось, могут превращаться друг в друга. Так, клерги могут превратиться в претрагов и монагов. Претраги могут стать эвегами, а ѳвеги — карденгами. Из карденгов избирается папаг. И подобно тому, как в пчелином улье бывает только одна матка, а в мире светит только одно солнце, так и на острове Звонком существует всего лишь один папаг.
Правда, 2660 месяцев тому назад на острове появились сразу два папага. Но это было настоящее бедствие. Часть птиц примкнула к одному папагу, а другая часть — к другому. Некоторые птицы вдруг стали немыми и перестали петь. Другие запретили звонить в колокола. Приверженцы папагов нападали друг на друга, дрались и ссорились непрерывно, так что острову грозила опасность остаться без обитателей. В это смутное время призвали на помощь иноземных императоров королей, герцогов, графов и баронов. Усмирители явились и принялись за дело, но смута улеглась только тогда, когда один из папагов умер и на всем острове оказался снова только один папаг.
Мы спросили у сторожа, почему птицы все время поют. Сторож сказал, что петь им приказывают колокола, которые висят над их клетками.

— Хотите, — сказал он, — я заставлю петь вон тех монагов, которые носят на головах капюшоны?
— Пожалуйста, — попросили мы.
Сторож позвонил в колокол шесть раз. На звон сбежались монаги — и ну петь во всю глотку!
— А если я позвоню, — сказал Панург, — запоют вон те, у которых перья цвета копченой селедки?
— Конечно, — отвечал сторож.
Панург позвонил, и эти копченые пичужки, действительно, запели, только голоса у них были сиплые и неприятные. Сторож сказал нам, что эти птицы — страшные ханжи и, кроме рыбы, они ничего не едят.
— Вы объяснили нам, — сказал Пантагрюэль сторожу, — что птицы, начиная с клергов, могут постепенно превращаться друг в друга. Но откуда же берутся у вас клерги?
— Они прилетают к нам из-за моря, — сказал сторож. — Часть их прилетает из большой удивительной страны, которая называется «Хлеба-нету», часть — из другой страны, что лежит к западу и называется «Слишком-многа-их». Клерги покидают там своих отцов, матерей и друзей н летят к нам целыми стаями. Представьте себе, что в каком-нибудь доме слишком много детей. Если всех их оделять наследством, весь дом разорится. Поэтому лишних детей родители отсылают на наш остров. Это и есть клерги.
— Само собой разумеется, — продолжал сторож, — что большинство этих людей — горбатые, кривые, хромые, жалкие существа, бесполезно обременяющие землю. Обычно матери выбривают у них на макушке головы все волосы и бормочут при этом разные тарабарские молитвы. После этого дети делаются клергами и летят к нам. Не знаю, чем это объяснить, но клергессы с тех пор забывают свои милые домашние песенки и поют одни только молитвы — тягучие и жалобные. И постоянно проклинают своих родственников за то, что они сделали их птицами, — молодые и старые одинаково.
— Что же им мешает улететь обратно? — спросил я.
— Некоторые улетают, — сказал сторож, — но таких очень мало. Перёд тем, как улететь, они сбрасывают свое оперение в крапиву.
И, действительно, в крапиве мы нашли небольшую кучку сброшенных перьев.
После этого сторож привел нас в большую прохладную столовую.
— Я знаю, — сказал он, — что отшельник Брагибюс заставил вас пропоститься четыре дня. Здесь вы будете, наоборот, четыре дня пить и есть не переставая.
Боже правый! Как же мы тут наелись! О великий, добродетельный человек!

Глава 37. О том, как церковный сторож показывал нам знаменитого папага

После первых закусок брат Жан спросил у сторожа:
— На этом острове у вас только птицы да птицы. Они не сеют, не пашут и не обрабатывают земли. Все их занятие — прыгать да распевать во все горло. Откуда же вы получаете такую уйму припасов, чтобы прокормить эту компанию?
— Из всех остальных стран света, — отвечал сторож. — Только несколько северных земель взбунтовалось, и с тех пор мы ничего от них не получаем.

— Псст! — сказал брат Жан. — Они раскаются — тили-бом! Они раскаются — тили-бом! Выпьем, друзья! — Из какой страны вы сами? — спросил сторож.
— Из Франции, — сказал Панург, — из Турени.
— Из Турени к нам идет много разного добра, — сказал сторож. — Говорят, что герцогу туренскому самому скоро нечего будет кушать, так как все его фазаны, куропатки, рябчики и индейки идут на прокорм нашим священным птицам. Взгляните-ка на этот насест. Видите, какие жирные птицы сидят на нем? Они кормятся доходами из Турени. Ну, зато и поют же они! Лучше
всяких соловьев! Выпьем!
— Дьявол! — воскликнул Панург. — Хорошо же вам живется на этом свете!
— А на том свете, — сказал сторож, — нам будет житься еще лучше. Пью за ваше здоровье!
На третий день пира Пантагрюэль заявил, что он хочет непременно повидать самого папага.
— Это не так-то легко сделать, — сказал сторож. — Папаг показывается людям очень неохотно. Я, однако, постараюсь сделать так, чтобы вы его увидели.
С этими словами он вышел, оставив нас в одиночестве.
Через четверть часа сторож вернулся и приказал нам потихоньку следовать за ним. С бесконечными предосторожностями он подвел нас к роскошной клетке, где сидел папаг. Вместо с ним в клетке сидели два маленьких карденга и шесть больших жирных эвегов.
— Какое глупое животное! — сказал Пантагрюэль,
рассматривая папага.— Он как две капли воды похож на олуха.
— Ради бога, говорите тише, — сказал сторож, — у папага есть уши.

— Но, право же, он олух, — сказал Панург.
— Стоит ему услыхать, как вы богохульствуете. — я вы погибли, добрые люди! — сказал сторож. — Видите, какой водоем устроен у него в клетке? Из этого водоема вылетят гром и молния и вгонят вас на сто футов под землю. Будьте осторожнее.
— В таком случае, лучше нам итти да пировать, — сказал брат Жан.
Возвращаясь в столовую, мы увидали старого эвега с зеленой головой. Эвег лежал под листвой и спал. Около него сидела молоденькая аббегесса и безумолку пела.
— Вот так история! — сказал Панург. — Аббегесса надрывается от пения, а этот старый дурак храпит себе, и горя мало. Подожди, я заставлю его петь, чорт побери!
И он позвонил в колокол, висевший над клеткой. Эвег продолжал храпеть.
— Ах ты, старый хрен! — рассердился Панург. — Подожди, ты у меня запоешь.
Панург схватил камень и направился к клетке.
— Стой! — закричал сторож. — Стой! Стой! Уж если тебе хочется убить кого-нибудь, так убивай кого угодно: короля, императора, самого ангела небесного, — папаг все тебе простит. Но если ты тронешь одну из этих священных птиц, тебе не сдобровать. Не только сам ты погибнешь, — все твои родственники, друзья и знакомые станут несчастны после этого. Посмотри хорошенько на
этот водоем.
— Ну, значит, нам остается только одно: итти и пировать, — сказал Панург.
На третий день после обеда сторож распрощался с нами. Мы подарили ему на память прекрасный нож. Старик был тронут и, в свою очередь, послал на наши корабли много свежих припасов. Кроме того, он взял с нас обещание навестить его на обратном пути.

Глава 38. О том, как мы посетили остров Железных орудий и остров Плутней

С полным желудком, веселые и довольные, двинулись мы дальше. Через два дня наш корабль пристал к острову Железных Орудий. Это был пустынный и необитаемый остров, весь заросший большими деревьями. На одних деревьях росли лопаты, заступы, серпы, косы, пилы, топоры, ножницы, щипцы и клещи. На других росли шпаги, кинжалы, мечи, сабли, ножи и рапиры.
Стоило только потрясти дерево, и все эти железные орудия валились на землю, словно сливы. Мало того, на земле они встречали траву, которая называется «ножными входили в нее до самой рукоятки.
Конечно, трясти дерево нужно было с осторожностью. Иначе орудия могли свалиться на голову или на грудь и сильно поранить.

Под некоторыми другими деревьями я увидел странную траву, похожую на пики, копья, стрелы и алебарды. Эта трава дорастала до самого дерева, на котором росли железные наконечники. Наконечники тотчас же прирастали к траве, и таким образом получались настоящие пики и алебарды.
Конечно, дело не обходилось без ошибок. Например, одна пика встретила вместо железного наконечника обыкновенную метлу и крепко к ней приросла. Делать нечего, придется ей мести двор! Другое копье наткнулось на садовые ножницы. И то ладно: будут этим копьем подстригать деревья. Древко алебарды встретилось с железной косой. И то не беда: будут этой алебардой косить траву.
Все эти чудеса очень нас удивили. Но оказалось, что остров Плутней, к которому мы пристали на другой день, был еще чудеснее. Там стояли две четырехугольные скалы, точь-в-точь похожие на игральные кости. Издали они так сверкали, что я принял их за ледяные скалы. Но шкипер сказал мне, что это кости и что вокруг них живут страшные карточные черти. Одного чорта зовут Туз, другого — Король, третьего — Валет, четвертого — Десятка, пятого — Девятка и так далее.
Когда картежники кричат за игрой «Туз! Валет! Восьмерка!» и щелкают картами. — черти летят к ним сломя голову. Конечно, черти не всегда являются к игрокам. Может случиться так, что их уже вызвали в другое место. Тогда, конечно, они не являются.
Около острова Плутней погибло множество людей. Поэтому долго мы тут не задерживались и с первым попутным ветром отправились дальше.

Глава 39. О том, как мы попали на остров Застенок, где обитает Кот-Мурлыка, эрцгерцог Пушистых котов

Вскоре мы приблизились к острову Застенку. Пантагрюэль не хотел было на него сойти, и хорошо бы сделал. На этом острове у нас было много неприятностей.
Началось с того, что мы побили там какого-то отвратительного ябедника. Пушистые Коты окружили нас и, не говоря ни слова, повели за собой.
Пушистые коты — отвратительные и мерзкие животные. Шерсть у них растет не наружу, а внутрь. У них длинные и острые когти. Попасться в них легко, а вырваться трудно.
По дороге мы встретили нищего и подали ему милостыню.
— Дай вам бог, добрые люди, выбраться отсюда подобру-поздорову, — сказал нам украдкой нищий. — Эти коты хватают и пожирают все, что ни придется. Они вешают, жгут и убивают ни в чем неповинных людей, грабят их имущество и разрушают всё без разбору — доброе и худое. И всё это; они делают как бы для блага рода человеческого. О, если бы хотя кто-нибудь вывел
их на чистую воду! Тогда ничто на свете не спасло бы их от ужасной кары. От своего покойного отца я получил приказание стоять здесь до тех пор, пока молния не сожжет вирах этих святотатцев. Ведь люди так к ним привыкли, что перестали замечать их преступления. А если кто и замечает, тот не смеет ничего сделать.
— Это мне не по вкусу, ей-богу! — сказал Панург. — Бежим поскорее отсюда!
Но было уже поздно. Мы стояли в Застенке, и калитка захлопнулась за нашей спиной. Нас подвели к безобразному чудовищу. Руки у него были в крови, глаза страшно сверкали, изо рта торчали кабаньи клыки, но всего ужаснее были его когти — длинные, острые и окровавленные.

Это был знаменитый Кот-Мурлыка, эрцгерцог Пушистых Котов, властелин и повелитель острова Застенка.
Какие-то люди, увешанные мешками и сумками, велели нам сесть на скамью подсудимых.
— Друзья мои, конопатчики, — сказал Панург,— мне и на ногах хорошо. Эта скамья слишком низка для меня.
— Садись и не рассуждай, — отвечали люди. — Сейчас земля разверзнется под вами и проглотит вас живьем, если вы не сумеете ответить как следует.
Мы сели.

— Так, так, так, именно так, — сказал Кот-Мурлыка хриплым голосом.
— Выпить бы, выпить бы, — вот это будет так, — отвечал Панург сквозь зубы.

— Слушайте, — сказал Кот-Мурлыка:
Наш прожорливый черный урод
В белом замке как барин живет.
В замке нет ни дверей, ни окон,
В замке нет ни столов, ни колонн.
А урод все жпвет да живет,
Стену замка грызет да грызет.
Вот уж дырку в стене он проел,
Выполз, прыгнул п вверх полетел
Словно птица слетал в небеса,
Как змея переполз сквозь леса.
И дивится повсюду народ:
Кто такой этот черный урод?

— Именно так, — продолжал Кот-Мурлыка, — разгадай эту загадку. Скажи, что это такое, именно так.
— Никак нет, — отвечал я, — если бы я был виновен в чем-нибудь, то разгадал бы вашу загадку, но
я тут ни при чем, никак нет.
— Так, так, — сказал Кот-Мурлыка. — Значит, ты, болван, думаешь, что раз ты невиновен, то мы тебя должны отпустить с миром, именно так? Ошибаешься, голубчик: наши законы как паутина, именно так. Простые Мушки и маленькие бабочки легко попадаются в нее, именно так. Большие зловредные оводы прорывают ее насквозь и улетают, именно так. Поэтому мы не охотимся за крупными разбойниками, но зато вашему брату спуску не даем, именно так.
— Эй, господин чорт, — сказал брат Жан, — этот человек ничего не знает, как же он может тебе отвечать?
— Кто спустил с цепи атого бешеного дурака? — сказал Кот-Мурлыка. — Невиданое дело: разговаривает, когда его не спрашивают.
— Ты солгал, пес! — пробормотал брат Жан, не разжимая губ.
— Именно так! — сказал Кот-Мурлыка, — Когда очередь дойдет до тебя, мы потолкуем с тобой, голубчик, именно так.
— Лжешь, негодяй! — сказал брат Жан сквозь зубы.
— Именно так! — сказал Кот-Мурлыка. — У, нас здесь свои законы, именно так. Здесь отвечают то, чего сами не знают, именно так. Здесь сознаются в том, чего никогда не делали, именно так. Здесь рассуждают о том, чему никогда не учились, именно так. Именно так, именно так. Здесь щиплют гуся, а он и пикнуть не смеет, именно так. А если, негодяй, у тебя лихорадка, то хоть венчайся с ней, а язык держи за зубами, именно так.
— Ах ты, дьявол, протодьявол, архидьявол! — закричал брат Жан. — Значит, ты хочешь женить монаха? Да ты, я вижу, еретик! Ого-го!

Кот-Мурлыка сделал вид, что не слыхал этих слов.
— Именно так, именно так, — сказал он, обращаясь к Панургу. — А ты, упрямец, ничего нам не скажешь про это?
— Вот именно, чорт побери, — сказал Панург, — здесь, должно быть, чума напала на нас, чорт побери. Прошу вас: я расплачусь за всех, а вы отпустите нас на свободу. Мне больше тут невтерпеж, чорт побери.
— Отпустить! — закричал Кот-Мурлыка. — Уж лег триста не бывало такого случая, именно так, чтобы кто-нибудь ускользал отсюда, именно так, не оставив здесь своей шерсти, именно так, а чаще всего и всей шкуры именно так! Несчастный ты человек, именно так, и еще несчастнее будешь, именно так, если не разгадаешь моей загадки, именно так, именно так, именно так.
— А это, чорт побери, — Сказал Панург, — это черный червяк, чорт побери, который вылез из белого боба, чорт побери, превратился в бабочку, чорт побери, и удивил всех людей, чорт побери.

С этими словами Панург бросил на середину комнаты толстый кожаный кошелек битком набитый новенькими золотыми. Почуяв золото, Пушистые Коты стали играть на своих когтях, словно на скрипках.
— Вот это славное кушанье! — замурлыкали они. — Вот это славное кушанье! Какой славный был сегодня суд, какой вкусный, хорошо приправленный. Видно сразу — это хорошие ребята.
— Это деньги, — сказал Панург, — это золотые монеты. Разве вы не видите?
— Именно так, — сказал Кот-Мурлыка, — суд это принимает, именно так. Вы свободны, ребята, именно так. Мы ведь не так черны, как кажется, именно так.
Нас вывели из Застенка и проводили до самой гавани. По дороге нас предупредили, что мы должны еще одарить жену Кота-Мурлыки и всех остальных Пушистых Котов, иначе нас отведут обратно в Застенок.
— Ладно, — сказал брат Жан, — мы отойдем в сторонку и сосчитаем нашу казну.
— Кстати, не забудьте и нас, грешных, — сказали провожатые.
— Будьте спокойны, — сказал брат Жан, — о вас-то мы уж позаботимся.

Глава 40. О том, как брат Жан хотел перебить Пушистых Котов

В это время к гавани подошли шестьдесят восемь галер и фрегатов. Суда были доверху нагружены всевозможной дичью: зайцами, голубями, кабанами, козулями, телятами, цыплятами, утками, гусями и прочей живностью. Там же мы заметили огромные куски бархата и атласа.
— Что это такое? — спросил брат Жан у путешественников. — Кому вы везете это добро?
— Это взятки, — отвечали путешественники.— Мы везем их Коту-Мурлыке, Пушистым Котам и Пушистым Кошкам.
— Так, значит, они живут взятками! — воскликнул брат Жан. — Ах, негодяи! Сколько людей они разорили своими поборами!
— Я предлагаю две вещи, — продолжал брат Жан, помолчав. — Во-первых, захватим всю эту дичь. Мне, признаться, надоела корабельная солонина: она портит мне желудок. Во-вторых, вернемся в Застенок и перережем всех этих дьяволов — Пушистых Котов.
— Ни за что туда больше не пойду, — сказал Панург. — Я несколько осторожен по натуре.
— На самом деле, — продолжал брат Жан, — что эта за путешествие? Мы только и знаем, что пьем, едим и больше ничего не деваем. Чорт побери, это мне не по нраву. Я не могу спать, если не совершу какого-нибудь геройского дела. Ну, что ж, идем, что ли? Я уверяю вас, мы легко справимся с ними. Идем!
— Что касается меня, — сказал Панург, — то я не пойду туда ни в коем случае. Я до сих пор еще не могу успокоиться от всех этих приключений. Выслушай меня внимательно, куманек. Если ты захочешь отправиться ко всем чертям, скажи только слово — и я пойду вместе с тобой. Но теперь, когда ты хочешь вернуться к Пушистым Котам, — извини, я тебе не попутчик. Мое слово твердо, как медная стена.
— Ах ты, воин! — сказал брат Жан, посмеиваясь. — Скажи-ка мне, зачем ты бросил им кошелек с золотыми? Разве их так уж много у нас? Бросил бы им какую-нибудь мелочь, и достаточно.
— Э, нет, — сказал Панург, — разве ты не заметил, что перед Котом-Мурлыкой лежал большой бархатный, кошель? Мурлыка вертел его в лапах и приговаривал:
«Золото сюда Золото сюда!» Ясно, чего он хотел, куманек. Поживи-ка о мое, и ты заговоришь иначе.

Оборванцы между тем всё еще ждали подачки. Видя, что мы направляемся к. кораблям, они окружили нас и не хотели пускать дальше.
— А-а, святой Гурлю-бурлю! — сказал брат Жан. — Вы еще тут, приказные черти? Мало вы меня сердили, вы еще лезете о вашими глупостями! Клянусь богом, я задам вам сейчас хорошую трепку!
И, обнажив меч, он кинулся на них. Бродяги бросились от него кто куда, и больше мы их не видали.
Как только мы сели на корабль, Пантагрюэль приказал сниматься с якоря. Но поднялся такой страшный ветер, что мы сбились с дороги, и течение понесло нас обратно. Юнга, сидевший на верхушке мачты, закричал, что он опять видит жилище Кота-Мурлыки.
— Шкипер, дружище, — завопил Панург, обезумев от страху, — поворачивай оглобли, голубчик, поворачивай. Не будем возвращаться в эту ужасную страну, будь она проклята!
Но ветер отнес нас обратно к острову. Правда, к самому острову мы больше не пристали, а укрылись среди больших скал, на расстоянии мили от него.

Глава 41. О том, как мы едва не потерпели кораблекрушения

Едва только ветер несколько утих, мы снова подняли якорь и пустились в дорогу. Но приблизительно на двадцать третьей миле на нас налетел такой яростный шквал, что наш корабль закружило как. щепку. Шкипер уверял, что через этот шквал прорваться невозможно и нам остается только ждать, пока он уляжется сам собой.
Однако шквал продолжался так долго, что мы стали упрашивать шкипера как-нибудь пробиться через него. Наконец шкипер согласился. Подняли бизань-мачту. Руль поставили прямо по стрелке компаса. С первым же порывом ветра наш корабль вздрогнул и быстро пролетел через полосу шквала.
Но вышло так, что мы попали из огня да в полымя. Не прошли мы и двух миль, как наши корабли на всем ходу врезались в песчаную отмель и остановились.
Весь наш экипаж опечалился. Ветер свистел в стеньгах. Один только брат Жан не поддавался унынию. Он утешал нас добрыми словами, уверял, что нам скоро кто-нибудь поможет. Недаром на верхушке нашей мачты он заметил огонек святого Эльма. По мнению брата Жана, это был добрый знак.
Однако Панург не очень-то доверял приметам.
— Я согласен никогда не жениться, — говорил он, — только доставьте меня на берег. Ей-богу, мне не надо ни слуг, ни провожатых, была бы только лошадка. С ней я доберусь до дому и устрою вам пышную встречу. В эту минуту к нам подошел большой корабль, доверху нагруженный барабанами. Среди пассажиров этого странного корабля я заметил Анри Котираля, своего
старого приятеля. К поясу у него была привешена большая ослиная голова, в левой руке он держал грязный засаленный колпак, а в правой — капустную кочерыжку.

— Посмотри-ка сюда, дружище! — закричал он, увидав меня и потрясая ослиной головой. — Знаешь ли ты, что это такое? Впрочем, откуда тебе знать! Имей в виду — это несравненное, чудесное произведение природы. Из него я приготовлю волшебное снадобье, которое
любой металл превратит в золото. Это, — он показал на колпак, — моя докторская шапка, а это, — он показал на кочерыжку, — знаменитая лунная трава. Она нужна мне для волшебного снадобья.
— Откуда вы едете? — спросил я. — Куда держите путь?
— Мы с острова Умников, — отвечал Анри, — едем во Францию, в Турень. Мы теперь такие умники, каких еще свет не видывал.
— А что это за люди у вас на палубе? — спросил я.
— Это певцы, музыканты, рифмоплеты, звездочеты и разные другие ученые, — отвечал он. — Все они с острова Умников. У них есть оттуда прекрасные рекомендации.
— Раз вы все такие умники, — сказал Панург, — то почему же вы не возьметесь за наш корабль и не снимете его с мели?
— Мы только что собирались это сделать, — сказал Анри Котираль, — сию минуту мы вам поможем.
И он приказал пробить дно у 7 532 810 больших барабанов. После этого умники привязали барабаны пробитой стороной к нашему кораблю и взяли нас на буксир. Затем одним толчком они сняли нас с мели и вывели на глубокое место. Барабаны глухо рокотали, гравий трещал, матросы покрикивали, и все это казалось нам чудесной музыкой, — наш корабль снова был на свободе!
В благодарность за услугу мы наполнили их барабаны колбасами и сосисками и, кроме того, выгрузили на их палубу шестьдесят две бочки вина. Но в эту минуту из воды показался огромный кит и выбросил на умников высокий столб воды. Вода залила барабаны и промочила умников до нитки.
Снова налетел шквал и разбросал наши корабли в разные стороны. Шкипер решил плыть по течению и больше не слушался наших советов. Ему хотелось поскорее добраться до острова Умников.

Глава 42. О том, как мы прибыли в королевство Умников

На третий день погода прояснилась, и мы благополучно вошли в порт Пустопорожний, который был расположен неподалеку от дворца королевы Умников. На берегу нас встретил большой отряд воинов, охранявших арсенал. Сперва они нас немного напугали, так как приказали нам остановиться и отобрали у нас все оружие.
— Вы откуда такие? — грубо закричали воины.
— Братцы, — сказал Панург, — мы родом из Турени, а едем из Франции и хотим засвидетельствовать почтение вашей королеве. Люди мы простые, деревенские, но зато сердце у нас честное и открытое для всех.
— Это другое дело, — сказали воины. — Из Турени у нас перебывало немало всякого народу, и все они по казались нам славными олухами. Но зато из других мест приезжают к нам такие наглецы, что едва нас увидят, сразу начинают зубоскалить. Но вы — это дело другое. Добро пожаловать!
Тут воины обняли нас и повели во дворец к своей королеве. По дороге капитан стражи хотел поговорить с Пантагрюэлем, но никак не мог достать до его уха. Поэтому он приказал подать себе большую лестницу и, взобравшись на нее, сказал Пантагрюэлю:
— Если бы наша королева захотела сделать нас великанами, мы были бы не ниже вас ростом. Очень возможно, что это и случится, когда ей будет угодно.
В первой галерее королевского дворца мы увидали множество болящих. Были тут чумные, прокаженные, отравленные, глухие, слепые. И все они сидели отдельными кучками и, казалось, чего-то ждали.
Во второй галерее капитан показал нам молодую хорошенькую даму. Правда, ей было по крайней мере восемьсот лет отроду, но тем не менее она была так прекрасна, так изящно одета, что всякий принял бы ее за молоденькую.
— Вот наша королева, — сказал нам капитан. — Теперь не время с ней разговаривать. Она занята. Следите за тем, что она будет делать. Говорят, в ваших королевствах есть короли, которые излечивают больных одним прикосновением руки — от некоторых болезней, по крайней мере. Что касается нашей королевы, то она излечивает от всех болезней без исключения. Как — это вы
сейчас увидите.
Не успел капитан договорить эти слова, как королева села за высокий красивый орган и сделала знак своим вельможам. По её знаку вельможи ввели в залу толпу прокаженных. Королева сыграла им на органе песенку, уж не знаю какую, и они внезапно излечились от своей болезни. Затем внесли отравленных. Она сыграла им другую песенку — и люди встали на ноги. Таким же способом вылечила она слепых, глухих, немых и даже сумасшедших. Все это привело нас в такой восторг, что мы упали наземь и не могли выговорить ни одного слова.
Королева подошла к Пантагрюэлю и дотронулась до него букетом из красных роз, который она держала в руке. Мы пришли в себя и встали на ноги. После этого королева заговорила с нами шелковыми словами, именно шелковыми, потому что каждое ее слово было сплетено из тончайшего шелка.

— Сияние честности, окружающее вас, — сказала нам королева, — заставляет меня думать, что вы — люди честные и добродетельные. Поэтому я, господствующая здесь, не могу удержаться, чтобы не сказать вам: «Добро, добро, в высшей степени добро пожаловать!»
— Я не ученый человек, — сказал мне Панург, — отвечайте вы, если хотите.
Но и я не ответил. Не ответил и Пантагрюэль. У нас словно язык отнялся, когда мы услыхали такие хитросплетенные речи.
— Судя по вашему молчанию, — сказала королева, — я заключаю, что вы происходите из школы мудрецов молчаливых, так как в молчании видите нечто божественное. Тем не менее, я хочу поблагодарить вас за ваше внимание ко мне и к моему народу.
Кончив свою речь, королева сказала своим придворным:
— Повара, в Панацею!
Повара сказали нам, что мы должны извинить королеву за то, что она не приглашает нас к своему столу.
Дело в том, что королева ничего не ест, кроме Выдумок, Мыслей, Мечтаний, Шарад, Предложений и других таких же кушаний. Все эти кушанья не могут утолить нашего голода, поэтому нас угостят отдельным обедом, таким, какой полагается для обыкновенных людей.
Тут нас отвели в столовую и угостили наславу. Говорят, что великий бог Юпитер записал на дубленой козьей шкуре все, что делается в мире. Клянусь вам, друзья мои, что на восемнадцати шкурах невозможно было записать те прекрасные кушанья, которые нам тут подавали, — даже если писать самыми маленькими буквами.
За обедом Пантагрюэль размышлял: что такое Панацея, почему королева сказала: «Повара, в Панацею»? Пантагрюэль решил, что это был условный сигнал к пиру. Этими словами королева приказывала поварам подавать кушанья.

Глава 43. О том, какие чудеса мы увидали в королевстве Умников

После обеда вельможи повели нас осматривать дворец. Тут мы увидали множество королевских ученых, которые занимались своими удивительными науками. Искусство этих ученых так меня поразило, что я до сих пор вспоминаю о нем с восхищением.
Например, я видел там умника, который лечил больных от лихорадки. Он привязывал к поясу . больного с левой стороны лисий хвост, и лихорадка пропадала сама собой.
Другой мудрец с помощью хитрой машины бросал дома из окошек. Говорили, что это очень полезное занятие, так как дома после этого очищаются от дурного воздуха.
Затем мы увидали человека, который возвращал людям молодость. Около него толпилось множество старух — беззубых, морщинистых, седых, с больными, гноящимися глазами. Говорили, что мудрец переплавляет их в красивых шестнадцатилетних девушек.
Вокруг дворца тоже кипела работа.
Я видел, как несколько умников растирали негру живот дном старой корзины. После этого негр делался белым человеком.
Другие ловили ветер сетями и вылавливали из него раков.
Третьи собирали навозных жуков и приготовляли из них прекрасное кушанье.
Я видел умника, который резал огонь ножом, из мочевых пузырей делал чудесные фонари, а из облаков строил железные печки.
Были и такие, которые из ничего делали нечто очень великое, а это великое снова превращали в ничто.
На верхушке высокой башни я увидал двух рыцарей в полном рыцарском вооружении. Нам сказали, что они стерегут луну от волков.
Пока мы наблюдали за. этими удивительными занятиями, наступил вечер, и на небосклоне зажглась ясная вечерняя звезда. Снова появилась королева со своей блестящей свитой.
— Я вижу, — сказала она Пантагрюэлю, — что вы и ваши спутники изумлены при виде тех опытов, которыми -занимаются мои подданные. Однако но бойтесь и продолжайте спокойно наблюдать за всем, что происходит в моем доме. Мало-помалу вы освободитесь от своего невежества и научитесь многому такому, чего не знали до, сих пор. В знак моего расположения к вам даю вам звание моих придворных мыслителей. Ваши имена будут занесены в мои придворные списки.
Мы поблагодарили королеву и приняли на себя это почетное звание.
Вечером нас пригласили на королевский ужин. За ужином королева ничего не ела, кроме божественной амброзии, и ничего не пила, кроме божественного нектара. Но вельмож, придворных дам и нас угостили такими редкими кушаньями, каких мы отроду не едали.
К концу ужина для тех, кто еще не наелся досыта, была подана огромная миска, величиной с добрый котел. В миске была всякая всячина: дикая коза, рагу с горошком, фрикасе, жареное мясо, ветчина и масса фруктов всевозможных сортов. Все это было очень вкусно, но я ни, к чему не притронулся, так как был сыт до отвала. На дне миски я заметил колоды карт, шахматы,
шашечницы, игральные кости, а также чаши, наполненные золотыми монетами, — для тех, кто хотел поиграть.
На самом дне миски стояли оседланные мулы, покрытые бархатной попоной, лошади под мужскими и дамскими седлами, а также несколько изящных экипажей —’Для тех, кто желал прокатиться по чистому воздуху.
Но больше всего меня удивила сама королева. За ужином, она ничего не жевала. Кушанья пережевывали для нее специальные придворные. Глотка у них была подбита чудесным атласом с золотыми прожилками, а зубы были сделаны из белой слоновой кости. Пережеванные кушанья вливали прямо в желудок королеве через особую золотую трубочку. Таков был здешний обычай.
После ужина был устроен великолепный шахматный бал. Пол в зале покрыли большим бархатным ковром, на котором были вышиты белые и желтые квадраты. Когда ковер был разостлан, зал превратился в огромную шахматную доску.
Заиграла музыка, и в зал вошли тридцать две молодые особы,, изображавшие собой шахматные фигуры. Шестнадцать из них были в золотых костюмах, шестнадцать — в серебряных. Фигуры стали на свои места, и вот начался удивительный шахматный турнир, похожий в то же время и на танец. Сообразуясь с музыкой, фигуры переходили с квадрата на квадрат, то наступали, то отступали, стараясь захватить в плен короля враждебной партии. Когда кто-нибудь брал в плен противника, — прежде всего кланялся ему и слегка ударял его по правой руке. Противник удалялся с поля битвы, а победитель занимал его место.
Мы так увлеклись этим живым турниром, что не заметили, как исчезла королева. Передав ей через вельмож наши приветствия, мы удалились на наши корабли и па рассвете двинулись в дальнейшее путешествие.

Глава 44. О том, как Панург разговаривал с одним монашком на острове Сандалий

Через два дня мы пристали к острову Сандалий. Король этого острова, по имени Бений, после хорошей выпивки повел нас осматривать новый монастырь, который он построил для своих монахов. Здешние монахи назывались фредонами, то есть певунами, за то, что они здорово пели, и притом всегда трелью.
В монастыре мы пробыли недолго, но все же успели узнать, чем занимаются монахи-фредоны в течение недели. Занятия у них не очень трудные. По воскресеньям они тузят друг друга, по понедельникам щелкают друг друга по носу, по вторникам царапаются, по средам утирают друг другу носы, по четвергам таскают друг у друга из носу козявок, по пятницам щекочут друг друга
подмышками, по субботам лупят друг друга веревками.
Панург только и делал, что рассматривал физиономии этих голубчиков-фредонов. Потом выбрал одного, жирного, как боров, дернул его за рукав, и вот у них завязался следующий замечательный разговор:
Панург. Брат фредон, фредонец, фредончик! Что у вас на кухне?
Фредон. Огонь.
Панург. Что поддерживает этот огонь?
Фредон. Дрова.
Панург. Какие дрова?
Фредон. Сухие.
Панург. А какого дерева?
Фредон. Тиссовые.
Панург. А как вас кормят?
Фредон. Хорошо.
Панург. Что вы едите?

Фредон. Хлеб.
Панург. Какой?
Фредон. Черный.
Панург. А еще что?
Фредон. Мясо.
Панург. Какое?
Фредон. Жареное.
Панург. А суп вы едите?
Фредон. Еще как.!
Панург. А пирожное?
Фредон. Еще бы!
Панург. А рыбу?
Фредон. Едим.
Панург. Какую же?
Фредон. Холодную.
Панург. А еще что?
Фредон. Яйца.
Панург. А какие яйца вы любите?
Фредон. Вареные.
Панург. Я спрашиваю: как сваренные!
Фредон. Вкрутую.
Панург. И это вся ваша еда?
Фредон. Нет.
Панург. Что же еще вам полагается?
Фредон. Свинина.
Панург. А еще что?
Фредон. Гусыни.
Панург. А кроме того что?
Фредон. Гусаки.
Панург. А еще?
Фредон. Петухи.
Панург. А соус какой?
Фредон. Соленый.
Панург. А в конце, обеда что?
Фредон. Рис.
Панург. А еще что?
Фредон. Фрукты.
Панург. Какие?
Фредон. Хорошие.
Панург. А как вы пьете?
Фредон. До дна,
Панург. А что?
Фредон. Вино.

Панург. Какое?
Фредон. Белое.
Панург. А зимою?
Фредон. Крепкое.
Панург. А весной?
Фредон. Здоровое.
Панург. А летом?
Фредон. Свежее.
— Заметьте, — сказал Панург, — этот бедняжка фредончик так растолстел, что может выговорить зараз только одно слово.
— Зато он в два. счета управится с бараньей лопаткой, — сказал брат Жан.
— На то он н монах, — добавил Эпитемон.
— А что вы скажете об этом человеке, миленочек мой фредон? — спросил Панург, показывая на Эпитемона. — Не еретик ли он, чего доброго?
Фредон. Еретик.
Панург. Что ж, его надо сжечь?
Фредон. Надо.
Панург. И как можно скорее?
Фредон. Конечно.
Панург. Не поджаривая?
Фредон. Нет.
Панург. А как же?
Фредон. Живьем.
Панург. Он очень вас рассердил?
Фредон. Очень.
Панург. Кто он, по-вашему?
Фредон. Безумец.
Панург. А других вы жгли?
Фредон. Многих.
Панург. Они тоже были еретики?
Фредон. Меньше его.
Панург. И вы их не помиловали?
Фредон. Нет.
Панург. И еще будете жечь?
Фредон. Будем.
— Не знаю, — сказал Эпитемон, — что вам за удовольствие рассуждать с этим злым оборванцем-монахом?
— Он мне очень нравится, ей-богу, — сказал Панург. — Я с удовольствием отвезу его к Гаргантюа.
Когда я женюсь, он будет служить шутом у моей жены.

— И превратит ее в настоящую ведьму, — добавил Эпитемон, посмеиваясь. — Бедняга Панург, не видать тебе хорошей жены как своих ушей!

Глава 45. О том, как мы плыли в Фонарную страну и что в ней увидели

Покинув остров Сандалий, мы поплыли в Фонарную страну. По дороге нам пришлось заехать на остров Ходос и побывать на острове Наслышки. Остров Ходос замечателен тем, что на нем все дороги — живые. Они ходят по острову, словно животные — вдоль, поперек и наискось. Когда путешественники спрашивают:
— Куда идет эта дорога?
Им отвечают:
— В церковь, в город, к реке.
И путешественники без всякого труда, выбрав себе подходящую дорогу, приезжают туда, куда следует.
По этой причине на острове развелось много бродяг и праздношатающихся. Они только и знают, что передвигаются с места на место. Бедные дороги очень их боятся и всячески стараются отделаться от них.
На этом острове я видел дорогу в Бурж. Она шла размеренным шагом. Но лишь только появились извозчики с тяжелыми возами, дорога убежала от них куда глаза глядят. Она испугалась лошадиных копыт.
На обратном пути я увидел бродягу, которого вели под караулом. Оказалось, что бродяга дни и ночи шатался по большой дороге и сломал ей ребро. Теперь бродяге не поздоровится.
На острове Наслышки мы услыхали странный шум. Казалось — поблизости работает мельница и наполняет воздух своим непрерывным гулом. Мы пошли вперед и увидали горбатого старикашку, маленького чрезвычайно уродливого. Его звали Наслышкой. Рот у него был до ушей, а во рту болталось семь языков. Все семь языков безумолку болтали, и каждый язык— по-своему, не так, как другие. Кроме того, у Наслышки было множество ушей — на голове и на всем теле. Зато глаз
у него не было, и ноги не ходили.
Вокруг Наслышки толпилось множество народу. Все они слушали Наслышку и учились у него уму-разуму. У одного человека я заметил в руках большую карту вселенной. Он объяснял ее и так и этак, говорил и судил о самых удивительных вещах, и все «понаслышке». Другие, разинув рот, слушали его и через несколько часов становились учеными людьми. Чтобы узнать по-настоящему хотя сотую долю того, что они узнали за несколько часов, не хватило бы человеческой жизни. Но
они всё теперь знали и рассуждали обо всем «понаслышке».
Мне кажется, среди этих людей я встретил многих старинных мудрецов и писателей. Спрятавшись за ковер, они писали прекрасные штучки — о пирамидах, о великанах, о пигмеях, о каннибалах, обо всех чертях, — и все «понаслышке».

Покинув Наслышку, на четвертый день плаванья мы приблизились к Фонарной стране. Уже издали мы заметили в море множество блуждающих огоньков. Я думал, что это — светящиеся рыбы, нечто вроде тех светлячков, которые встречаются на моей родине. Но штурман предупредил нас, что это фонари дозорной стражи, которая сторожит здешние границы.
Вскоре мы вошли в Фонарный порт. Фонарный порт был ярко освещен огромными Маяками. Мы рассказали Маякам о цели нашего путешествия, и они взялись проводить нас к своей королеве.
Королева приняла нас так нельзя лучше. Панург приветствовал ее на фонарном языке и просил дать нам хорошего проводника к оракулу Бутылки. Королева пригласила нас на ужин. Там среди придворных Фонарей мы должны были сами выбрать себе провожатого.
Наступил ужин. Королева первая села за стол, а за нею — и все остальные Фонари, смотря по чину и положению. Королева, была одета в горный хрусталь и украшена большими брильянтами. Знатные Фонари были одеты кто в стекло, кто в слюду, остальные — в рог, бумагу и клеенку.
На ужин подавали большие зажженные свечи. Королеве была подана большая свеча из белого воску, красная на конце. Знатным Фонарям подали сальные свечи, остальным — ореховые. И каким ярким, светом засияли Фонари после ужина! Сразу было видно, что они сыты по горло.
После ужина мы выбрали себе в проводники чудесную Лампу высшего качества и, поблагодарив королеву, двинулись дальше.

Глава 46. О том, как мы прибыли к оракулу Волшебной Бутылки

С помощью нашей мудрой Лампы мы прибыли наконец на долгожданный остров Волшебной Бутылки. Сойдя на землю, Панург подпрыгнул на одной ноге и сказал Пантагрюэлю:
— Наконец-то окончились наши заботы! Сегодня мы нашли то, что искали с такими опасностями.
Путеводная Лампа выступила вперед и повела нас по роскошному винограднику. Более роскошного виноградника я не видал никогда. Тут были кусты всевозможных пород: мускатной, фалернской, анжуйской, корсиканской… Лампа приказала нам съесть по три виноградинки и взять в руку по зеленой ветке.
Виноградник заканчивался высокой прекрасной аркой. Дальше следовал вход в подземный храм. У дверей храма встретил нас господин Фляга, губернатор Волшебной Бутылки, окруженный многочисленной стражей. Стража Состояла из маленьких Французских Бутылочек. Заметив, что мы держим в руках по зеленой ветке, губернатор приказал отвести нас к принцессе Бакбюк, здешней правительнице и придворной даме Волшебной Бутылки.
И вот по роскошной лестнице вступили мы в обширное подземелье. Если бы не наша чудесная Лампа, мы, конечно, сбились бы с дороги. Но Лампа светила так ярко, что мы без труда спускались по ступенькам и проходили по многочисленным площадкам.
На семьдесят восьмой ступеньке Панург вдруг испугался.

— Сударыня, — сказал он, обращаясь к Лампе, — не вернуться ли нам назад? Ей-богу, я умираю со
страха, Я согласен никогда не жениться. Вы много потрудились для меня. Бог вам воздаст за это. Да и я не останусь неблагодарным, если только выберусь из этой проклятой пещеры. Пожалуйста, вернемся! Мне кажется, что жерло ада раскрывается передо мною. Скоро и черти появятся. Брат Жан, где ты, голубчик? Прошу тебя, брюханчик мой, не отходи от меня. С тобой ли твой меч? У меня, как нарочно, нет никакого оружия. Вернемся!
— Не бойся, я тут, — сказал брат Жан, — я держу тебя за шиворот. Восемнадцать дьяволов не вырвут тебя из моих рук. Правда, оружия у меня с собой нет. Да и на что нам оно? Разве мы в ад спускаемся? Ведь мы женить тебя хотим, осел ты этакий!

— Сам женись на лихорадке, — отвечал Панург. — Кот-Мурлыка давно ее за тебя просватал.
Но тут путеводная Лампа приказала нам замолчать.
— Вы здесь в безопасности,— сказала она: — недаром у вас в руках зеленые ветки.
— В таком случае, вперед! — сказал Панург. — Бросимся очертя голову в это пекло! Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Признаться, я давно мечтаю о битве. Бей! Наступай! Храбрости у меня хоть отбавляй. Правда, сердце мое замирает, но это, должно быть, от затхлого воздуха, а вовсе не от страха. Бей! Наступай! Меня зовут Панург Бесстрашный!
Посмеиваясь над Панургом, мы спустились по лестнице и очутились, перед закрытыми дверьми. Двери были медные, очень массивные, украшенные небольшими эмалевыми изображениями. Нп замка, ни запоров не было. Только посредине, там, где сходились половинки дверей, висел прекрасный индийский брильянт, величиною с боб, вделанный в шестиугольную золотую оправу.

Тут наша прекрасная проводница сказала нам, что дальше она не пойдет, так как с этой минуты мы вступаем в царство волшебницы Бакбюк и ей одной должны во всем подчиняться. Затем она сняла брильянт с цепочки, вложила его в особую серебряную выемку, которая была устроена справа, и отошла в сторону.
Вслед за этим обе половинки дверей открылись сами собой, хотя к ним никто не прикасался. Обыкновенно тяжелые двери открываются с визгом и неприятным грохотом. Здесь не было ничего подобного. Двери открылись плавно и медленно, издавая нежный, мелодичный
рокот, который пронесся по всему храму и замер где-то вверху, между высокими сводами. Пантагрюэль сразу понял, почему это так получается. Дело в том, что двери катились на маленьких отполированных цилиндрах, которые были вделаны у нижнего края обеих половинок. Эти цилиндры, катясь по гладкому мраморному полу, издавали тот мелодичный рокот, который
удивил нас.
Но больше всего удивляло меня то обстоятельство, что двери открылись сами собой, без всякого толчка. Чтобы понять, в чем тут дело, я внимательно осмотрел двери с обеих сторон. И вот, на внутренней стороне двери, близ того места, где сходятся обе половинки, я заметил две пластинки из тонкой стали, вделанные в коринфскую бронзу. На косяках же, там, где упираются настежь раскрытые половинки дверей, были прибиты две большие доски из индийского магнита, толщиной в пол-ладони, гладко отполированные. Значит, когда наша прекрасная Лампа сняла с двери брильянт, служивший вместо запора, магнит притянул к себе стальные пластинки, и дверь открылась сама собой.
На одной из магнитных досок была высечена старинными латинскими буквами следующая надпись:
КОНЕЦ ВЕНЧАЕТ ДЕЛО

Глава 47. О том, как был устроен подземный храм

Мы очутились в великолепном подземном храме. Такого храма я еще не видал нигде. Особенно поразил меня пол храма. О ним не могло сравниться ни одно произведение искусства. Весь он был мозаичной работы и состоял из маленьких драгоценных камешков четырехугольной формы. Камешки были гладко отполированы, и каждый снял своим собственным светом: один был красный яшмовый, другой — из пестрого мрамора, третий— из порфира, тот — из волчьего глаза,
усеянный мелкими золотыми искорками, тот — агатовый с бликами молочного оттенка, тот — из очень светлого халцедона, тот — из зеленой яшмы с красными и желтыми прожилками.
И так чудесно были подобраны друг к другу эти камешки, что казалось, будто на пол высыпали в беспорядке огромную охапку зеленых листьев. Среди листьев то там, то тут виднелись маленькие улитки, в другом месте высовывались ящерицы; кое-где были насыпаны кучи прекрасных плодов и ягод. И все это было так живо изображено, что мы невольно поднимали ноги повыше, чтобы не запутаться в куче ветвей, которая на самом деле была только рисунком — гладким и полированным.
Стены и своды храма были покрыты мозаичными Картинами. Тут были изображены веселые пляски, кровопролитные битвы, триумфальные процессии, переправы… И, несмотря на то, что храм был подземный и окон в нем не было, все эти картины были ярко освещены. Свет шел от чудесной люстры, которая висела посредине храма и заливала все помещение ярким приятным
светом.

Устройство этой люстры так меня поразило, что я расскажу о нем подробно. Как было сказано, люстра висела посредине храма. Там, под высоким сводом, было укреплено кольцо из массивного золота, толщиной в кулак. С этого кольца на трех золотых цепях свешивалась круглая золотая пластина. В этой пластине были вырезаны четыре отверстия, и в каждое отверстие был вставлен полый шар, выдолбленный внутри и открытый сверху, — нечто вроде маленькой лампы. Все
эти лампы были сделаны из драгоценных камней: одна — из аметиста, другая — из карбункула, третья — опаловая, четвертая — топазовая. Все они были наполнены волшебной несгораемой водой и ярко пылали.
С золотой пластины на трех других цепях свешивалась другая огромная лампа, сделанная из чистейшего хрусталя. В нее была вставлена хрустальная ваза, наполненная той же самой горящей водой. Свет проходил через хрусталь, и вся большая лампа так пылала, что на нее невозможно было смотреть.
Изобретение было удивительное; но еще удивительнее было то, что на поверхности хрустальной лампы скульптор вырезал толпу голых ребятишек верхом на деревянных лошадках. Фигурки казались выпуклыми и как будто живыми, так как свет проходил сквозь них изнутри и играл, переливаясь, в хрустальных изображениях.

Глава 48. О том, как мы пили воду из волшебного фонтана

В то время, как мы рассматривали этот чудесный храм, перед нами появилась волшебница Бакбюк со своей свитой. Приветливо улыбаясь, она пригласила нас в среднюю часть храма, где возвышался великолепный фонтан, выложенный прозрачным алебастром. Вокруг фонтана стояли семь колонн. Первая колонна была сделана из небесно-голубого сапфира. На вершине этой колонны стояла свинцовая статуя бога Сатурна с косой в руках. У ног Сатурна стоял золотой журавль, отделанный превосходной эмалью. Вторая колонна была из гиацинта, и на ней стоял Юпитер с золотым орлом на груди. Третья колонна была из брильянта. Она так сверкала, что на нее трудно было смотреть. На ней стоял Феб-Аполлон, вылитый из червонного золота. В правой руке Феб держал белого петуха. На четвертой, ярко-красной рубиновой колонне возвышался Марс, бог войны, со львом у ног. На пятой смарагдовой колонне стояла Венера, и у ног ее сидел
прекрасный голубь. Шестую, агатовую колонну увенчивал бог Меркурий. У ног его сидел аист. Седьмая колонна была сделана из прозрачного селенита, и на ней возвышалась серебряная статуя богини Лупы. У ног Луны сидела борзая собака.
Все эти колонны, посвященные семи небесным планетам, были соединены между собой красивыми арками. На арках покоился великолепный хрустальный купол, который служил крышей для фонтана. Купол был до такой степени чист и прозрачен, что я не заметил на нем ни одного бугорка, ни одной прожилки, ни одного пятнышка. На его вершине, как раз под той люстрой, которую я описал раньше, были укреплены три грушевидных жемчужины с ладонь величиной. Жемчужины были соединены вместе в виде цветка лилии. Из чашечки этой лилии выходил карбункул величиной со страусовое яйцо, такой чудесный н яркий, что, взглянув на него, мы
чуть было не ослепли.
Вода била из фонтана тремя струями. Перламутровые трубы, по которым она проходила, лежали в водоеме, словно две огромные улиткообразные спирали. Из них слышалось чудесное музыкальное журчание, смутное и прерывистое, шедшее как будто из глубины земли.
Тем временем Бакбюк приказала принести кубки, чаши н бокалы и предложила нам попробовать воды из этого чудесного фонтана. Надо вам сказать, что мы не такие олухи, чтобы отказываться от вежливого приглашения. Поэтому мы но заставили себя долго упрашивать и тотчас же выпили по большому бокалу. И в следующую минуту с нами произошла удивительная перемена. Всю нашу усталость словно рукой сняло; кровь быстрее побежала по жилам: на щеках заиграл румянец; мы почувствовали себя бодрыми, здоровыми, помолодевшими лет на десять, по крайней мере.
— Понравился ли вам наш волшебный напиток? — спросила нас Бакбюк.
— Это чудесная ключевая вода, — сказал Пантагрюэль, — самая удивительная вода, какую только я когда-либо испробовал. Ибо никакая другая вода не освежает человека так, как эта.
— Теперь выпейте еще по бокалу, — сказала, улыбаясь, Бакбюк, — и вообразите себе, что вы пьете то вино, которое вам больше всего по вкусу.
Мы выпили снова.
— Ей-богу, — закричал Панург, — это чудесное бонское вино, или пусть я провалюсь в преисподнюю!
— Честное слово, — сказал брат Жан, — это вино Грав, веселое и искристое. О ради бога, научите нас, как вы это делаете!
— Мне кажется, — сказал Пантагрюэль, — что это из мирвосских вин. Именно это вино я и вообразил себе перед тем, как пить.

Глава 49. О том, как Панург разговаривал с оракулом Волшебной Бутылки

— Итак, вы видите, какими чудесными свойствами обладает эта вода, — сказала Бакбюк. — Кто из вас хочет слышать слово Волшебной Бутылки?

— Я, ваш покорный кувшин, — отвечал Панург.
— Друг мой, — отвечала волшебница, — для вас у меня одно наставление: подойдя к оракулу, слушайте его только одним ухом.
Затем Бакбюк надела на Панурга зеленый плащ, прекрасную белую шапочку, трижды вымыла, ему лицо в фонтане и заставила сделать три красивых прыжка. Затем она повела его через золотую дверь в круглую капеллу, сложенную из слюды и других прозрачных камней. Окон в капелле не было, но зато она освещалась ярким солнечным светом, который проходил сквозь отверстие в скале, пробитое прямо над крышей капеллы. Посредине капеллы был устроен семигранный
бассейн, наполненный чистейшей, прозрачной водой. В центре бассейна, наполовину погруженная в воду, стояла огромная Бутылка правильной овальной формы, выложенная прекрасным, чистым хрусталем.
Бакбюк заставила Панурга поцеловать край бассейна и проплясать перед ним три священных танца. Затем она посадила Панурга на пол, развернула перед собой толстую книгу и заставила пропеть следующую песню:
О Бутылка!
Вся полна ты
Тайною!
Я внимаю
Одним ухом.
Слушаю!
В ключевой твоей воде
Нет ни злобы, ни обмана.
Я зову тебя в беде.
Прозвени мне из фонтана!
О, Бутылна!
Вся полка ты
Тайною!
Чутким ухом
Я внимаю.
Слушаю!

Когда песня была кончена, Бакбюк бросила в бассейн не знаю что, и вдруг вода в нем покрылась пузырьками и закипела. Панург молча прислушивался одним ухом. Бакбюк стояла на коленях возле него.
Вдруг из Бутылки послышался шум, как бы от сильного дождя. Шум становился все громче и громче. Вот он заполнил собой всю капеллу, и в эту минуту из Бутылки вылетело слово ТРИНК! И все умолкло.
— Она лопнула! — воскликнул Панург. — Ей богу, она лопнула! Так лопаются хрустальные бутылки,
когда их ставят на огонь!
— Друг мой, — сказала Бакбюк, — воздайте благодарность судьбе: вы получили слово Волшебной Бутылки. Это самое верное, самое правдивое слово, которое я когда-либо от нее слышала. Вставайте же, пойдем в храм и посмотрим в книгах, что значит это слово.
— Идем, — сказал Панург. — Где тут дверь? Где книга? Посмотрим, как толкуется это волшебное слово.

Глава 50. О том, как Бакбюк истолковала ответ Волшебной Бутылки

Бакбюк привела Панурга в главный храм и вынула из шкафа большую серебряную книгу. Раскрыв книгу, она нашла в ней нужную главу и сказала:
— Слушайте, путники, и внимайте. Слово Тринк — великое слово; оно известно многим народам и значит оно «Пей!» Я уж не говорю о простом питье: без него не могут жить ни человек, ни животное. Я разумею другое питье, которое мы должны принимать в себя каждый день и каждый час, — питье, к которому мы должны неустанно стремиться и терпеливо добиваться, чтобы оно освежило наш ум и наше сердце, сделало нас сильными, могущественными, справедливыми и деятельными. Вы уж догадались, конечно, о каком питье я говорю вам. Я говорю об истинном знании всех вещей, которые существуют в этом мире. Только такое знание выведет вас из бездны невежества, освободит вас от предрассудков и суеверия, раскроет ваши глаза и возродит вас к новой, удивительной жизни. Подобно волшебной воде, которую пили вы из нашего фонтана, истинное знание сделает вас бодрыми и здоровыми; оно развеет усталость и скуку, прогонит болезни и научит вас управлять таинственными; и непонятными силами природы.

«Но не думайте, странники, что дорога к истинному знанию легка и безопасна. Подобно тому, как скитались вы по бесконечному морю, прежде чем достигнуть Волшебной Бутылки, — много времени и труда придется положить вам, чтобы достигнуть берегов истинного знания. Снова; придется запастись вам путеводной Лампой—прекрасной, доброй наукой, которая рассеет перед вами тьму и покажет правильную дорогу. Подобно тому, как сейчас вы спустились в нашу подземную таинственную область, — придется вам спуститься в мир непонятных и неизвестных вам вещей, истинный смысл которых еще не скоро откроется перед вами. Ваши философы, которые жалуются на то, что все уже описано древними и что им ничего больше не осталось для новых открытий, слишком сильно ошибаются. То, что заключается в земле, то, что существует в морях и реках, то, что вы видите на небе, — все это вы еще очень плохо знаете, все это еще как бы в тумане перед вашим взором, потому что истинное знание еще далеко от вас».
— А что вы скажете насчет моей женитьбы? — спросил Панург. — Будет меня жена колотить или не будет?
— Друг мой, — сказала, улыбаясь, Бакбюк, — как только вы вступите на дорогу истинного, не ложного знания, вы легко сможете отличить дурного человека от хорошего. Надеюсь, тогда вы сумете выбрать себе жену но вкусу.
— Невозможно сказать лучше, чем сказала эта добрая волшебница, — заметил Пантагрюэль, — ведь, и я так же сказал, как только вы впервые со мной об этом заговорили. Итак, тринк! Что вы скажете на это, брат Жан, друг мой?
— Тринк, — сказал брат Жан, — тринк! А теперь поговорим о том, как нам поблагодарить хозяев.
— Об этом не беспокойтесь,— сказала Бакбюк, — достаточно того, что вы нами довольны. Однако прошу вас написать ваши имена в эту книгу.
Тут она раскрыла большую прекрасную книгу. Под нашу диктовку один из мудрецов записал в ней наши имена. Тем временем Бакбюк наполнила волшебной водой три больших меха и, передавая их нам из рук в руки, сказала:
— Идите, друзья, в ваш мир и свидетельствуйте, что под землей заключены большие богатства и удивительные вещи. Когда сядете на корабль, выпускайте понемногу воду из этих мехов. Испаряясь, вода превратится в легкий попутный ветер, и с его помощью вы пойдете по прямому пути вплоть до гавани Олонн в Тальмондуа. Не забывайте только направлять этот ветер на ваши паруса через золотое поддувало, которое прилажено здесь в виде флейты. Тогда вы будете всегда
в безопасности, и никакие бури не будут угрожать вам. Ваши корабли вы найдете в полном порядке. На них погружено все то, что необходимо вам для обратного путешествия. Пока вы здесь пребывали, я успела об этом позаботиться. Идите же, друзья, в радости душевной и свезите это письмо господину вашему Гаргантюа, передайте ему наш привет, а также всем его близким и подданным.
С этими словами Бакбюк вручила нам запечатанное письмо и, после наших заверений в вечной признательности, вывела нас наверх. Пройдя через весь остров, цветущий, плодородный и привлекательный, как наша родная Турень, мы вышли наконец к морю. Солнце уже всходило над горизонтом и заливало наши корабли своим золотистым сиянием.